Книга Пути волхвов, страница 127 – Анастасия Андрианова

Я и не сомневался.

Не собирался везти Игнеду обратно, и были тому причины. Не хотел я, чтобы Холмолесское тревожили потрясения, не хотел, чтобы Мохот пошёл на Страстогора, если с Игнедой что случится. Не хотел, чтобы и княгиня пострадала – как конюший привязывается к княжеским коням, так я был привязан к Игнеде, если уместно такое сравнение. Рижата была мне почти матерью – мягкой, спокойной, царственной, а Игнеда стала… кем? Сестрой? Нет, вряд ли, братья не испытывают к сёстрам такого трепета, какой я испытывал к Игнеде, не должны, по крайней мере. Я попробовал представить, что будет, если Игнеда действительно умрёт, и меня обдало холодом. Хоть и редко я видел княгиню, а всё же тяжело бы пришлось, если б знал, что никогда больше не услышу запаха масел, которыми она умащивала руки и кончики чёрных кос, не увижу, как идёт по залам – гордая, прямая, стройная, не поймаю колючего взгляда цвета еловой хвои…

Было и ещё кое-что. То, что труднее всего объяснить.

Видогост, шустрый, любознательный, отзывчивый и добрый мальчишка, всегда виделся мне истинным будущим верховным князем. Я часто представлял, каким он будет через десяток зим, как вырастет крепким, гибким и быстрым, как станет справедливым и мудрым правителем и будет распоряжаться Холмолесским, как станет крепнуть людская любовь к нему. Я представлял, как присягну Видогосту, своему другу и брату не кровному, как он станет моим князем после смерти Страстогора. Другого князя я не желал, не видел и не мыслил, что Холмолесское перейдёт в чьи-то чужие руки.

Сокол не имеет права на такие желания, но я не хотел, чтобы другой законный княжий сын заменил Видогоста. Пусть лучше от наложницы, от крестьянки простой, но не от жены княжеской…

Мои мысли путались и сбивались, сердце рвалось от противоречивых чувств, ведь первая и третья причины явно шли вразрез друг с другом. И всё же я решил, что сделаю так, как Игнеда просит, буду надеяться, что её женское чутьё – верное, что в худом случае она повторит судьбу собственной матери, а Мохот тогда пойдёт войной на Горвень, и выйдет так, что, проводив княгиню в отчий дом, я спасу и её, и Холмолесское. Хотел верить, что так и будет. Страшился, что ошибусь.

Чудненское княжество имеет самые обширные земли, и леса тут ещё более дремучие, чем в Холмолесском. По правде говоря, именно Мохоту быть бы верховным князем, а Чудненскому – главным княжеством, и так и было бы, если б когда-то предки Страстогора не отвоевали власть. Пару раз на пирах я слышал даже, как Мохот, захмелев от мёда и яств, намекал, что мог бы вернуть своему княжеству былое величие, и на тех же пирах казалось мне, что после таких его речей хищно сужаются глаза княгини Пеплицы. Верно, и она мечтала о том же для своего Средимирного.

— Я отвезу её, – сказал я скорее себе, чем Огарьку. Сказал, чтобы произнесённое вслух связало думы воедино, сделало решение необратимым. Слова вяжут крепкие узы, если убедишь себя, что веришь в сказанное. – Провожу княгиню домой, так что готовься, Огарёк, нас трое теперь, не считая Рудо и коня, которого я раздобуду для неё.

Огарёк повесил голову, разом стал будто меньше ростом, и сошёл бы сейчас за ребёнка зим восьми-девяти. Таким он был щуплым и жалким, что у меня мелькнула мысль – неплохо бы прикупить для него с полдюжины жареных пирогов. Я хлопнул Огарька по плечу.