Книга Пути волхвов, страница 165 – Анастасия Андрианова

Вода расцветила перламутровые язвы голубыми и розовыми переливами, а может, так просто казалось из-за того, что щёки и губы Мейи стали совсем серыми.

— По совести, – прохрипел потом Велемир, когда догорел погребальный костёр и стихли стоны шутовского поминального хора. – Она всё повторяла: «По совести». Помнишь, что бабка-ворожея говорила? Мейя уже тогда притихла совсем, разбередила клятая девкину душу. И кольцо это злосчастное… Зачем ей припомнили её вину? Зачем заставили чувствовать, будто от неё зависело больше, чем было на самом деле? Может, тогда бы всё стало по-другому.

— А ты не думаешь, что это Морь сломила её? – возразил Трегор. – Скомороший князь взялся словно из ниоткуда, бесшумно подсел и протянул Ниму бутыль браги. – Я не обещал её вылечить, да и отметины на лице – серьёзное испытание для девчонки. Если она посчитала, что смерть милосерднее, чем жизнь меченой, – я вполне способен её понять.

Ним и Энгле не стали ничего говорить, молча выпили браги и отщипнули поднесённого Отой хлеба. Ним знал одно: просто так в озёра не бросаются, а причин на то может быть множество.

Когда я заливал брагой скорбь по братьям и собственный горький страх, мне казалось, что ничего хуже в моей жизни приключиться не может.

Как водится, я ошибался.

Последние недели мне вообще казалось, что я только и делаю, что ошибаюсь, а жизнь на самом деле вовсе не такая, как я думал.

Господин Дорог, Золотой Отец и Серебряная Мать – вместе ли, по отдельности ли – отчего-то решили проверить меня на прочность, захотели посмотреть, сколько сдюжит молодой сокол, полный телесных сил.

Я проснулся с почти просветлевшей головой, и вид Игнеды, умиротворённо спящей на моей груди, вызвал во мне смешанные чувства. Без расшитой кички на голове, без драгоценных серёг и ожерелий, с распущенными волосами она походила на обычную девку, редкой, правда, красоты, и спросонья я даже самодовольно ухмыльнулся самому себе, радуясь, как обычно, когда просыпался с красавицей в мягкой постели. Потом меня окатило ужасом: не девка за монетку, а Страстогорова жена! Женщина князя, которому я поклялся служить! Я неумышленно дёрнулся, Игнеда проснулась и сладко ахнула, потягиваясь.

— Соколик, – вымолвила она, щуря на меня довольные изумрудные глазищи.

Я оглядел комнату, вспоминая, что Огарёк вчера убежал, разозлённый, даже сердито хлопнул дверью. Мальчишки до сих пор не было.

— Огарёк где? – спросил я, сам зная, какой получу ответ.

— Почём мне знать? Пускай уходит, нам с тобой спокойнее без него будет. Ты не беспокойся, соколик, полежи ещё…

Рука Игнеды скользнула по моей голой груди, но я не поддался её бабьим чарам, не остался с тёплой и румяной в постели. Встал, потрепал по холкам Рудо и медвежонка, тоже проснувшихся и требовавших еды. Поднявшись на ноги, Рудо занял своим мохнатым телом почти половину комнаты, и мне пришлось потрудиться, прежде чем я добрался до скамьи, на которой лежали мои вещи.

Иногда случается между людьми что-то такое, после чего совершенно невозможно общаться по-прежнему. Что-то ломается, или, наоборот, вырастает лишнее между вами, и дальше – никак.

Доселе это ощущение оставалось для меня неизведанным. Ложе я делил с разными девками: лесными, водными, кабацкими, деревенскими, и никто из них не требовал от меня большего, чем я, сокол, мог дать. Просились в терем – наполовину в шутку, наполовину всерьёз, но всё равно не веря в успех. Просили монет и получали их. Просили рассказов о краях чудесных, о пиршествах и кутежах в Великолесских чащах, о сокольих гнёздах и дальних углах. Просили ещё час-другой жарких поцелуев и утех, просили потрогать камень чудесный, просили рисунки на руках рассмотреть. Всё получали, всё. Но Игнеда была другая.