Книга Пути волхвов, страница 167 – Анастасия Андрианова

— Подождёшь?

Он закусил губу и кивнул, не отрывая глаз от шершавого стола. Я хлопнул его по плечу, немного грубее, чем следовало бы, но как уж сумел.

— Вот и славно. Раз очутилась она у нас на пути, значит, надо довезти. Понимаешь меня? Нельзя бросать дела незаконченными, а дороги – не пройденными до конца. Поредела соколиная стая, и кем же мы будем тогда, если начнём обманывать женщин, доверившихся нам?

Огарьку, видно, понравилось, что я сказал «мы» и «нам». Пусть думает, как хочет, а что есть, то есть: трое соколов осталось, и с одним из них – мальчишка, познавший скитальческую жизнь и желающий вроде бы к стае примкнуть. Кто знает, как всё повернётся?

Он шмыгнул носом и слабо улыбнулся одним уголком рта.

— А всё же решил. Медведя Шаньгой назову.

Да уж. Ещё одно имя из тех глупых, которых я наслушался вдоволь. Но всё же пожал плечами и ответил:

— Шаньгой так Шаньгой. Пускай.

* * *

В Черени я бывал, конечно, много раз. Черень добрый город, красивый, пусть кому-то может показаться хмурым и неприветливым, но такой он только на первый взгляд. И люди бывают такие: смотришь на него – суровый бородатый мужик, даром что топором на тебя не машет, а выпьешь с ним по чарке – и чувствуешь если не родство, то хотя бы тепло, уже похожее на зарождающееся приятельство.

Избы и терема в Черени складывали из гладких и толстых еловых стволов, которые морили для крепости, вымачивали на северных берегах Русальего Озера, в болотах и реках, и стволы становились почти чёрными; слюда в частых оконных переплётах сверкала красно-рыжим, и чтобы дома не были такими мрачными, местные часто вырезали наличники и карнизы из белой берёзовой древесины, и смотрелось это так, будто старухи обрядились в кружева.

В Черени мне нравилось, но Горвень всё равно был милее.

Гранадуб вырастил вокруг столицы Чудненского непроходимые чёрные чащи, и чем ближе к городу, тем ниже спускались еловые ветки со свечками-шишками, бледно-коричневыми и чешуйчатыми. Только со стороны Тракта подъезд к Черени оставался открыт, и город встречал путников высокой стеной из тех же чёрных брёвен, за которой виднелись купола теремов и святилищ, красочные и сверкающие нестерпимо ярко по сравнению с угрюмой громадой леса позади города.

Мне всё казалось: вот-вот, ещё один ряд елей, ещё несколько лохматых побагровевших кустов – и покажутся стены, и закончится наш путь, отдам Игнеду Мохоту и поскачу, полечу дальше, за князем скоморошьим охотиться. Простимся с ней – исчезнет выросшее между нами нечто, а вместо него придёт, быть может, тоска от разлуки.

Но всё вышло по-другому.

Над моей головой просвистела стрела и воткнулась в еловый ствол. Игнедин конь всхрапнул, заржал, встал на дыбы, и вторая стрела едва не пробила ему ухо. Сперва я снова подумал на безликих, но быстро понял, что ошибся: оперение этих стрел было багряным, красивым, такие только у княжьих дружин бывают. Некогда было разбираться, добра или зла желали нам дружинники: с головой расставаться я не собирался, ещё и в одном шаге от цели.

Я направил Рудо к Игнеде, схватил за узду коня, успокоил и пустил вперёд, из чащи скорей, а Огарёк будто прочитал мои мысли, вынул у меня из-за пояса ножик и метнул наугад, нам за спины. По крику я понял, что ножик нашёл свою цель.