Книга Фау-2, страница 117 – Роберт Харрис

Когда они приехали, заброшенные трибуны, с облупившейся краской и в пятнах гнили, уже были почти полны. Вольно или невольно здесь собралось около тысячи человек – штаб полка, специалисты технических служб, сгружавшие ракеты с железнодорожных платформ и готовившие их к полету, пусковые расчеты и прочая обслуга: водители, интенданты, сигнальщики, повара, зенитчики, пожарные, радисты. Здесь были все, кого прислали на этот пустынный отрезок побережья, чтобы обстреливать ракетами англичан. Эти люди сидели траурными рядами и внимали полковому оркестру, исполнявшему подходящие случаю марши.

Небо было высокое, чистое, серое: никаких признаков Королевских ВВС. На заросшей пыреем песчаной дорожке стояли на низком помосте полдюжины стульев и микрофон. Протестантский пастор и католический священник сидели бок о бок. Перед помостом лежали шеренгой двенадцать гробов, поверх каждого флаг со свастикой и фуражка погибшего. Рядом застыл навытяжку почетный караул. Вид этих осиротевших фуражек вкупе с траурной музыкой вогнал Графа в тоску. Точь-в-точь как в Пенемюнде. Он снял шляпу и утер рукавом глаза.

Зайдель с сочувствием посмотрел на него:

— Граф, что с вами?

— Да ничего, все прекрасно.

Они поднялись по ступенькам на трибуну и направились к последним свободным местам. Солдаты вставали, пропуская их. Едва они уселись, на ипподром въехал «мерседес» Каммлера. Он медленно проследовал вдоль трибун и остановился перед гробами. Открылась передняя пассажирская дверь, вышел Каммлер. Затем высадились полковник Хубер и высокий офицер-эсэсовец. Все трое встали перед гробами, спиной к зрителям, вскинули руку в нацистском приветствии, после чего взошли на помост и сели. Из уважения к покойным они сняли головные уборы. Задувавший с рассвета восточный ветер трепал флаги со свастикой и ерошил светлые волосы второго эсэсовца. Тот пригладил их ладонью, и Графу хватило бы одного этого жеста, чтобы узнать его. Тысячу раз доводилось видеть этот жест: на заброшенной территории Ракетного аэродрома в Берлине, на полигоне в Куммерсдорфе, на пляже острова Боркум в Северном море, на балтийском берегу в Пенемюнде, на Центральной Польской равнине в Близне…

Зазвучала барабанная дробь. Все встали. Оркестр заиграл «Ich hatt' einen Kameraden», солдатский реквием. Тысяча голосов подхватила:

Был у меня товарищ, Уж прямо брат родной. Ударили тревогу, С ним дружным шагом, в ногу Пошли мы в жаркий бой^[42].

Фон Браун пел вместе со всеми, но его взгляд беспокойно метался по трибунам: вниз-вверх, вперед-назад. Пока не остановился на Графе.

Граф отвел глаза.

После этого он почти не замечал хода церемонии: гимны, торжественная служба, проведенная двумя священниками, эпитафия из уст Хубера: «Они погибли, служа фатерланду; они отдали свою жизнь священному делу…» Перед мысленным взором сменяли друг друга призраки: Карин на пляже в тот последний вечер; девушка из борделя, стоящая над ним с ножом в руке; Вамке с жестянкой керосина за миг до гибели; человеческие останки, разбросанные вокруг воронки; военнопленные, тенями снующие по туннелям Нордхаузена. И только услышав голос Каммлера, это пронзительное стаккато, еще более металлическое благодаря громкоговорителю, инженер предпринял судорожную попытку вернуться к реальности.