Книга Фау-2, страница 53 – Роберт Харрис

Зайдель покачал головой:

— Ну и кошмарную же штуковину, Граф, вы с парнями создали.

— Знаю. К сожалению, нам не хватило времени, чтобы сделать ее более надежной.

Сколько неудачных запусков было в Пенемюнде? Он сбился со счета. Но там наблюдатели, как правило, находились на безопасной километровой дистанции и у ракет не было боеголовок. Мог загореться двигатель, и тогда ракета, даже взлетевшая, опрокидывалась. Сходили с ума гироскопы, и она кувыркалась в воздухе, как цирковая булава. Иногда «Фау–2» выравнивалась и исчезала над Балтикой, направляясь бог знает куда. Бывало, вдалеке в небе алой хризантемой расцветал взрыв. Или аппарат выписывал петлю и падал на лес или в море. А мог пролететь несколько десятков метров вверх строго по прямой, даже если при этом стыдливо клонился набок. Или лопалась обшивка и топливо вырывалось огненными струями, прежде чем происходила детонация. Иные ракеты валились, как девица в обморок. А подчас они даже не отрывались от стартового стола, взрывались, уничтожая вместе с собой испытательный стенд. О да, Граф был знатоком по части неудачных запусков.

— Ну? – спросил Зайдель. – Есть соображения?

Граф пожал плечами:

— Вам сколько назвать? Некачественный сварной шов. Замерзший клапан. Сбой двигателя. Короткое замыкание в одном из отсеков. А может, виноват резкий порыв ветра или перо стабилизатора зацепилось за ветку. Но скорее всего, подвел радиоконтроль и команда не смогла своевременно выключить двигатель.

В более разумное время или в более здравомыслящей стране проект был бы закрыт или по крайней мере приостановлен до устранения технических проблем. Но фон Браун, надеясь привлечь финансирование, раздавал слишком щедрые обещания; им верили, и благодаря его неукротимому оптимизму Пенемюнде стремительно разрастался. На второй год войны, вдобавок к испытательным стендам, конторам, мастерским и аэродинамическим трубам, возник огромный цех для массового производства ракет. Первый из трех запланированных. На его территории свободно разместились бы два футбольных поля. Одно лишь его строительство потребовало тысяч рабочих рук. Для инженеров и их семей вырос целый город, со школой и кинотеатром. Даже проложили современный С-бан^[11], как в Берлине, чтобы перевозить персонал. И все это ради ракеты, которой еще только предстояло взлететь.

— Давайте вы пойдете в ту сторону, а я в эту, – предложил Зайдель. – Так мы сможем поскорее свалить отсюда и сказать, что осмотрели все место аварии.

Он углубился в лес. Граф еще несколько секунд вглядывался в дымящуюся яму. Все равно что в кратер вулкана смотреть, подумалось ему. Рукотворный Везувий. Он повернулся и стал бродить среди почерневших деревьев. Нашел одну неповрежденную деталь. Она была длиной с его предплечье и имела форму лопасти весла – блестящая, как металл, но на удивление легкая. Один из графитовых рулей, управлявших реактивной струей. Его применение означало технологический прорыв. Инженер повертел деталь в руках, глядя на нее с любовью. Прежде чем додуматься до графита, конструкторы подставляли под реактивную струю лопасти из сплава вольфрама и молибдена – тупиковый вариант.

Граф хорошо помнил день, когда ракета совершила наконец идеальный полет. Это было в октябре 1942 года. Суббота, четыре часа дня. Прозрачно-синее балтийское небо. Предыдущие два пробных полета – в июне и августе – закончились унизительным провалом на глазах у толпы важных персон. Не было бы преувеличением сказать: сорвись и третий испытательный полет, вся программа могла быть свернута.