Книга Когда сердце молчит, страница 8 – Ольга Гольдфайн, Валерия Бероева

Киваю. Слова звучат буднично, словно он уезжает в очередную командировку на симпозиум или медицинский форум.

— Кирилл, я не понимаю… — поднимаюсь и подхожу ближе. — Объясни. Почему? Что случилось с нами?

Он на секунду замирает. Затем складывает в сумку несколько рубашек, аккуратно застёгивает молнию.

— Милен, что ты хочешь от меня услышать? С нами ничего не случилось. Просто… чувства ушли. Исчезли. Как будто выветрились, — устало разжёвывает мне истину.

Не могу поверить, что Гурьев так спокоен. Неужели ему всё равно?..

— Кир, это неправда. Так не бывает. Что-то ведь толкнуло тебя на измену… Или кто-то?

Муж закрывает глаза. Лоб перечёркивают две морщины. Вижу, что ему тяжело. По-настоящему.

Гурьев с усилием втягивает воздух, поднимает сумку и просит:

— Не надо, Милена. Я не хочу делать тебе ещё больнее.

— Поздно, — шепчу помертвевшими губами. — Ты уже сделал так больно, что я не могу дышать.

Он отводит взгляд.

— Ты не простишь меня, я знаю. Поэтому… подам на развод сам.

Надо же, он уже всё решил. Один или обсудил это со своей молодой любовницей?

— Возможно, я бы попыталась понять тебя и простить, но ты не говоришь мне правды. Ни капли.

Гурьев сжимает кулаки, но не дёргается. Плечи опускаются, как будто с него сползает броня. Он становится… просто уставшим человеком.

— Милена, я виноват. И ты имеешь право на всё: на гнев, на ненависть. На то, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. Я это заслужил.

Хмурится, но взгляд не отводит.

Я всхлипываю. Отворачиваюсь к стене, потому что слёзы ближе, чем хотелось бы.

Голос дрожит, но не могу молчать. Обида требует выплеснуть гнев, сделать ему больно в ответ:

— Мы были семьёй, Кирилл… Я держалась за нас, даже когда ты отдалился.

Слышу, как он подходит. Осторожно. Останавливается в шаге от меня.

— Прости, — раздаётся совсем рядом.

Это всё, что он может мне сказать.

Так мало и так… банально. Его извинения не приносят мне и толики облегчения.

Через минуту хлопает дверь, и я снова остаюсь одна в этом пустом холодном доме.

Рядом нет никого, кто мог бы согреть меня хотя бы немного…

И в эту минуту приходит понимание: я и правда стою на грани.

Одно движение ветра — и сорвусь в пустоту. Шагну в небытие. Затеряюсь среди зеркальных отражений…

Некоторые связи рождаются не в словах,

а в тишине между ними.

В этот день я заканчиваю работу позже обычного. Сеансы идут один за другим, словно люди вдруг почувствовали: моя собственная боль даёт им право говорить громче, больше, подробнее, потому что я неизбежно буду сопереживать. С кровоточащей раной в груди не могу привычно отгородиться, выстроить дистанцию.

И я окунаюсь в океан боли снова и снова, ныряю с головой, захлёбываясь чужими эмоциями и проблемами.

Выхожу из клиники, когда вечер опускается на город. Воздух свежий после дождя, влажный, пахнет умытыми листьями и какими-то приторно-сладкими цветами.

Так пахнет свобода? Одиночество? Боль?

Выскальзываю из проходной и натыкаюсь на Беркутова.

— Мирон Андреевич? — голос выдаёт удивление.

Мужчина поднимает голову от телефона и легко улыбается. Он в тёмной куртке с поднятым воротником, тени от фонаря ложатся на лицо, придавая чертам особую резкость.

По телу бегут мурашки, мне немного не по себе. Какой-то страх сковывает движения и заставляет остановиться.