Книга Когда сердце молчит, страница 7 – Ольга Гольдфайн, Валерия Бероева

— Здравствуйте, Милена Юрьевна, — он снова называет меня по имени и отчеству, и в этом звучит странная, недозволенная близость.

— Вы записаны? — пытаюсь стоить из себя строгого врача.

Он слегка усмехается:

— Нет. Просто шёл мимо. Захотел узнать, как вы.

Сажусь за стол, прикрывая дрожь в пальцах бумагами.

— Это не совсем правильно, — отчитываю пациента сухо. — Я не веду приём вне расписания.

— Я пришёл к вам ни как к врачу. Как к человеку, которому может быть нужна моя помощь.

Беркутов подходит ближе. Не навязчиво приближается, но ощущение было, будто воздух между становится вязким.

— Вы выглядите… — он запинается, подбирая слово. — Расстроенной.

Вскидываю взгляд. Хочется сказать что-то едкое, отстранённое, но язык не подчиняется, потому что это правда. Он откуда-то знает, ЧТО у меня произошло…

Специалист во мне возмущённо восстанавливает нарушенную границу:

— Простите, это не ваше дело.

— Я видел вас на той стороне, — шепчет он. — Помните?

Ну, давайте, расскажите мне ещё раз, что я хожу по грани между жизнью и смертью.

— Это был бред. Игры разума.

— А это — уже нет. У вас ведь в жизни что-то происходит? — Смотрит, не отводя глаз. — Я просто хочу знать, вы держитесь?

Во мне вдруг что-то дёргается. От его слов, от его взгляда. От присутствия.

Он не касается меня, но кожа почему-то «помнит» его руки. Что за ерунда…

Откуда эта связь между нами? Ну, допустим, он «видел» меня во время клинической смерти. А теперь он словно знает, что я вчера сломалась.

Точнее, меня сломали…

Но признаться не могу. Профессионализм не позволяет скатиться в «магическое мышление» — признак начинающегося невроза. Поэтому чётко произношу:

— Мирон Андреевич, вам нужен психиатр, а не я.

Надеюсь, мужчина обидится и уйдёт. Беркутов же, напротив, тихо спрашивает:

— А вам сейчас никто не нужен?

И в этом вопросе что-то слишком опасное. Слишком человеческое.

Не отвечаю. Не хочу и не могу. Только смотрю, как он отступает к двери.

— Если когда-нибудь захотите просто поговорить, — задерживается на пороге, — я умею слушать. В отличие от вашего мужа.

И выходит. А я остаюсь сидеть в тишине, ощущая, как громко начинает в груди биться сердце. Словно морзянкой отстукивать приказ: «Беги! Вставай и беги за ним! Ты должна его задержать!»

Невозможно построить будущее,

стоя среди руин и закрыв глаза на пепел.

Он приходит поздно вечером. Дождь барабанит по крыше, ветер шумит за окном, а я сижу в гостиной, обхватив чашку с остывшим чаем. Арины нет дома. У подружек, в больнице, университете — я даже не интересуюсь, где она...

Свет приглушён, но когда слышу, как поворачивается ключ в замке, сердце сжимается в дрожащий комок.

Кирилл входит, будто в чужую квартиру. Осторожно, не торопясь. Ни одного взгляда в мою сторону. Проходит мимо в спальню, открывает шкаф, начинает складывать вещи. Без суеты, без лишних объяснений.

— И где ты теперь живёшь? — спрашиваю отстранённым тоном. Голос звучит неуверенно, как у чужой женщины.

Гурьев оборачивается. Глаза усталые, потемневшие, но без злости. В них видится только глухая отрешённость.

Когда мы стали чужими людьми? Почему я не заметила, как между нами выросла стена непонимания?

— Пока в гостинице. С понедельника переезжаю. Нашёл квартиру рядом с работой.