Книга Когда сердце молчит, страница 4 – Ольга Гольдфайн, Валерия Бероева

Случайно сворачиваю не туда и внезапно оказываюсь возле ресторана, куда Кирилл однажды меня приглашал.

За витриной светло. Жёлтый тёплый свет струится из потолочных светильников. Люди за столиками улыбаются. Кто-то обедает, кто-то просто забежал спрятаться от дождя и выпить кофе.

И посреди всего — он. Кирилл. Мужчина, которого я когда-то считала своей опорой, надёжной крепостью, единственным и любимым мужчиной.

Короткий ёжик густых тёмных волос и голубые глаза. В моменты спокойствия становятся мягкими, почти мальчишескими. В минуты радости на его щеках появляются ямочки. Эти ямочки когда-то заставили моё сердце биться быстрее. Сейчас они режут, как лезвие, когда я вижу его улыбку, адресованную другой.

* * *

И она. Молодая. Красивая. Длинные светлые локоны, чистое, без макияжа, нежное юное лицо, платье цвета морской волны. Она смеётся, наклоняясь к нему слишком близко и положив руку на его ладонь. А он не отстраняется. Кирилл улыбался ей — так, как улыбался мне только в первые годы брака, когда мы любили друг друга до беспамятства. Той самой лёгкой, небрежной улыбкой, от которой у меня когда-то сжималось сердце.

Сначала на меня накатывает оцепенение, а потом физическая боль. Грудь сдавливает так, что я инстинктивно хватаюсь за край невысокого кованого забора, чтобы не упасть. Кажется, внутри что-то оборвалось. Или сгорело. В одно мгновение.

Смотрю не двигаясь. Не дыша. Пока та, чужая, наклоняется и касается губами щеки Кирилла. Он не отшатывается. Напротив… касается рукой её спины и притягивает к себе, а затем жадно целует в губы.

Отворачиваюсь. Не могу на это больше смотреть.

Руки дрожат. Внутри такая боль, будто меня ударило током и выжгло все органы.

Зонт выворачивает ветром, но я этого даже не замечаю. Просто иду вперёд. Куда — неважно.

Главное — подальше отсюда. От этой играющей огнями витрины. От их довольных, светящихся лиц. От предательства.

Позже, дома, долго стою под душем. На пепелище моих воспоминаний и надежд образовался лёд.

Горячая вода жжёт кожу, но внутренний холод не отступает. Перед глазами то и дело всплывают детали: взгляд мужа, тонкие пальцы, аккуратные ногти любовницы, как она смеётся, закидывая голову. Эти мелочи разъедают разум. Отравляют душу, как плесень, портящая белую скатерть.

Когда Кирилл возвращается домой, за окном уже темно. Он пахнет табаком и дорогим парфюмом. Тем самым, что был на женской заколке.

— Ты поздно, — говорю не оборачиваясь.

— Да, — голос ровный, как будто сегодня ничего не произошло. — Задержались. Консилиум.

Молчание тянется тяжёлой, вязкой нитью.

— А потом? После консилиума? — спрашиваю тихо, ставлю на стол тарелку с ужином.

Пауза. Время застывает безмолвной завесой.

— Что ты хочешь этим сказать?

Поворачиваюсь. Глаза сухие. Боль в груди — за гранью слёз.

— Кирилл, я видела тебя. Сегодня. В ресторане. С ней.

Муж на мгновение бледнеет, почти незаметно. Потом сжимает губы.

— Милен, это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю, Кирилл? — шепчу, из последних сил сдерживая слёзы. — Что ты пьёшь кофе с девушкой, которая младше нашей дочери? Или что ты держишь за руку и целуешь сотрудницу после спасения пациента?

Он отворачивается. Не потому, что не знает, что сказать. Потому что знает. И не хочет произносить эти страшные слова вслух.