Книга Отвергнутая жена дракона. Мастерская живых кукол, страница 10 – Диана Фурсова

Вместо этого она взяла фонарь и подошла ближе.

— Я Элина, — сказала она кукле. — Хотя, возможно, ты это уже знаешь лучше меня.

Кукла молчала.

Вблизи она оказалась ещё выразительнее. Трещина на щеке делала лицо не уродливым, а странно уязвимым. На платье висела старая бирка, почти истлевшая. Элина осторожно подняла её и разобрала вышитые буквы: “Ним”.

— Ним, значит.

Кукольные веки дрогнули.

Элина перестала дышать на пару секунд, но заставила себя не отступить.

— Хорошо, Ним. Я сегодня не в лучшей форме для знакомства с ожившими предметами, но у меня, кажется, нет выбора. Если ты собираешься меня пугать, учти: я уже замужем за драконом, который выселяет женщин через совет рода. Планка высокая.

Тишина.

А потом кукла открыла глаза.

Не резко, не страшно, без театрального щелчка. Просто её нарисованные веки поднялись, и под ними обнаружились маленькие тёмно-золотые глаза, совсем не стеклянные. Живые. Умные. Уставшие.

Элина стояла перед ней с фонарём в руке и понимала, что мир окончательно перестал притворяться разумным.

Кукла медленно повернула голову. Дерево тихо скрипнуло. Маленькие губы, вырезанные с насмешливой складкой, шевельнулись.

— Наконец-то, — сказала Ним.

Элина смотрела на куклу и думала, что за один день человек способен привыкнуть ко многому. К чужому лицу в зеркале. К замку, где её имя произносят так, будто это пятно на скатерти. К мужу-дракону, который при полном зале спокойно лишает её дома. Даже к тому, что мир внезапно оказывается не её миром, а она сама — не совсем собой.

Но к маленькой деревянной кукле с треснувшей щекой, которая открыла глаза и заговорила человеческим голосом, привыкнуть за пару вдохов не получалось.

— Наконец-то, — повторила Ним, будто Элина слишком долго молчала и этим нарушала правила приличия. Голос у куклы оказался негромким, суховатым и удивительно взрослым. Не писклявым, не детским, как можно было бы ожидать от существа ростом с локоть, а таким, каким говорят пожилые экономки, если им доверили дом, а потом бросили этот дом на произвол пыли.

Элина медленно поставила фонарь на рабочий стол. Пламя дрогнуло, осветило деревянное лицо, тонкие брови, вырезанные с почти насмешливым изгибом, маленькие руки на подлокотниках игрушечного кресла. Если бы не живые тёмно-золотые глаза, Ним можно было бы принять за старую авторскую куклу, редкую, дорогую, требующую бережной реставрации.

Если бы.

— Мне нужно уточнить, — сказала Элина после паузы. — Ты действительно только что заговорила?

— Нет, хозяйка. Это шкаф проявил вежливость, а я просто открыла рот для красоты.

Элина прикрыла глаза на секунду. Не от страха, а от странного облегчения. Кукла была живая, говорящая и, кажется, язвительная. В её нынешнем положении это почему-то выглядело почти утешительно. После родового собрания, где люди с живыми лицами вели себя как бездушные куклы, маленькая деревянная женщина с треснувшей щекой казалась более настоящей, чем весь замок.

— Хозяйка, значит, — повторила Элина. — Очень интересно. Сегодня мне уже официально объяснили, что хозяйкой я больше не являюсь.

Ним пошевелила пальцами. Движение получилось неловким, будто суставы давно не работали и теперь вспоминали, как должны сгибаться.

— Замок может называть вас как угодно. Замки вообще любят громкие слова, тяжёлые занавеси и мужчин, которые уверены, что если стукнуть печатью по бумаге, то мир сразу станет послушным. Мастерская слушает не печати.