Книга Мой вызов. Осколки нас, страница 88 – Ронни Траумер

Чем больше он говорит, тем мне противнее, до тошноты злят его слова, но я молча сижу и слушаю, сам ведь напросился.

— Алия долго не могла забеременеть, слышал, что ей нельзя, с сердцем какие-то проблемы были, а когда всё же это случилось, она умерла при родах в двадцать два года. Мать Дамира не выдержала такой жизни и покончила с собой, когда ему было пять лет. Моя мама… её убил отец. Забил до смерти, решив, что она настроила Марию на этот поступок, — он замолчал, будто ушёл глубоко в себя или вернулся в свои воспоминания.

— И что дальше? — не выдерживаю долгой паузы, и отец резко ко мне поворачивается, словно забыл, где находится.

— Дальше? — опять молчание, за время которого он прикуривает сигарету. — Я его убил, — припечатывает этим заявлением, и я таращусь на него во все глаза.

— Ты убил собственного отца? — спрашиваю, может, это не в буквальном смысле.

— Тринадцать ножевых, — кивает, глубоко затянувшись никотином. — Он убил мою мать…

— Ты тоже причастен к смерти моей матери, но я тебя не грохнул, — срывается с языка.

— Я не знал, что охрана выкинула её на улицу, раздетую, в мороз, — отвечает, а я не догоняю, о чём он, там же, вроде, по-другому было. — Велел дать ей денег и проводить на выход, а они… они ответили за свой прокол, но смысл уже, — добавляет, но я всё равно не понимаю.

— Подожди… — хмурясь, смотрю на него, но не успеваю спросить, как он продолжает.

— По его вине умерли Алия, Мария и моя мать, я уже не говорю о шлюхах, которых он угробил. Он не заслуживал жизни до старости, измываться и дальше над невинными женщинами, — проговаривает, и я, хер пойми как, но забываю о своём вопросе.

— У Дамира другая фамилия, — вспоминаю этот факт.

— От матери, — кивает, выбросив окурок в окно. — После того, как прикончил отца, я взял из дома все деньги и что было ценным. Сел в тачку, забрав братьев, но мне было двадцать три года… я был слишком молод, чтобы заботиться о них… — на его лице мелькает сожаление, и я даже поверить не могу, что он способен на такие эмоции. — Поехал в Москву и там оставил Дамира с двухмесячным Амиром у порога детского дома, засунув в карман бумажку с их именами и фамилиями матерей, чтобы их не нашли родственники отца, на всякий случай записал и отчество другое.

— Охренеть, — вырывается у меня.

Честно, ожидал чего угодно, но не этого.

— Дамиру было пять, и он всё понимал, мало того, он видел, как я отца убивал, — он кривится, видимо, всё же чувство вины у него присутствует. — Не заметил его, был окутан злостью, гневом и ненавистью, а он стоял в дверях и смотрел на всё это.

— Бедный ребёнок, — мотаю головой, представляя, каково ему было.

— Не навещал их, надеясь, что со временем он всё забудет, но хрен там, — и снова горькая усмешка. — Сам меня нашёл, когда выпустился из детдома, припёрся с ножом, решив отомстить за смерть отца, но не вышло у него ничего. Я уже был при делах и бабле, охрана быстро среагировала. Дамир был в ярости, орал, рвался ко мне, не слушал, но я и не стал объяснять, пусть в его глазах лучше я буду мудаком, чем родной отец. Денег ему дал, но он отказался, бросив их мне в лицо, тогда я напряг людей, которые вышли на него, якобы прокрутили дело и вышли в огромном плюсе. Через пару месяцев я слышал, что он уехал за границу и на несколько лет пропал с радаров. Наверняка ненавидит меня до сих пор.