Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 41 – Юлий Люцифер

“...Марта, младшая ветвь, признана тихой, но пригодной...”

Элина смотрела на строку.

Не “любимая”.

Не “одарённая”.

Не “живая”.

Пригодная.

Так, наверное, отмечают лошадь перед продажей или ткань перед раскроем. Пригодная. Для брака, для крови, для чужого плана, для дома, который потом будет изображать семейную скорбь.

Пальцы Элины сжались на бумаге.

И в этот раз отклик пришёл не жаром.

Болью в волосах.

Такой резкой, будто кто-то с силой тянул длинную прядь назад, заставляя поднять лицо. Элина не видела комнаты. Не видела даже бумаги. На мгновение она оказалась в узком помещении с тёмно-зелёными стенами. Запах розового масла. Серебряная щётка на туалетном столике. Женская рука — тонкая, с маленькой родинкой у запястья — держит гребень. На полу лежат срезанные тёмно-русые волосы.

Нет, не видение.

Отпечаток.

Кусок чужого действия, переживший того, кто его совершил.

Элина не слышала голоса, но губы сами сложились в слова. Не произнесли. Только вспомнили форму.

Не отдавайте ребёнка.

Она вздрогнула.

Бумага в её руках потемнела по краям.

— Убери, — сказал Артарион.

Она не могла.

Серый след на ладони разошёлся тонкими линиями по пальцам. Не буквы. Корни. Или трещины на высохшей земле.

На рваном клочке бумаги начали проступать новые чернила. Не поверх старых — из глубины волокон. Строка, которой прежде не было видно.

“...если дочь услышит след, спрячьте её от Селесты...”

Элина перестала дышать.

Селеста.

Имя мачехи, вписанное рядом с матерью до того, как мать умерла.

Мира выругалась так грубо, что в доме Рэйс за это выгнали бы из столовой.

Артарион шагнул к Элине.

— Бумагу отпусти.

— Здесь Селеста.

— Вижу.

— Она была рядом с моей матерью.

— Да.

— Вы знали?

— Нет.

— Не лгите.

— Я не знал.

Она повернула к нему лицо.

Глаза щипало, но слёз не было. Внутри что-то слишком быстро собиралось в злость, и эта злость пугала сильнее боли. Потому что была не на Дамиана, не на отца, не на вчерашний бал. Она уходила глубже. В комнату с зелёными стенами. К серебряной щётке. К срезанным волосам. К женщине, которую Элина почти не помнила и вдруг ощутила через бумагу ближе, чем когда-либо через семейные портреты.

— Моя мать знала Селесту, — сказала она.

— Судя по строке — да.

— И боялась её.

Бумага в её руках стала горячей.

Мира схватила мокрое полотенце.

— Элина, отпускай.

На этот раз она услышала.

Пальцы раскрылись.

Клочок упал на стол. На нём осталась проявленная строка, тёмная и неровная. Края бумаги дымились, но не горели.

Элина отступила.

Мир пошатнулся. Стол, окно, очаг, лицо Миры — всё на миг стало далёким. Она не упала только потому, что Артарион оказался рядом, но не коснулся. Просто поставил стул позади неё так, чтобы она осела на него, а не на пол.

Он запомнил.

Не трогать без спроса.

От этого почему-то стало хуже.

— Я хочу увидеть все записи о матери, — сказала Элина.

Голос вышел тихим, но не слабым.

— Увидишь, — ответил Артарион.

— Сегодня.

— Нет.

Она подняла голову.

— Мы подписали условие.

— Условие о правде. Не о том, чтобы добить тебя за одно утро.

— Вы снова решаете.

— Да, — сказал он. — Сейчас — да. И можешь потом обвинить меня в нарушении сделки. Но если ты продолжишь, Пепельная память будет тянуть из тебя силы, пока не останется только проводник для чужих следов. Мне нужен не проводник.