Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 78 – Мария Соник

Страшным — по-настоящему страшным, до дрожи в коленях, до противного холодка в солнечном сплетении — было другое. То, как он смотрел на меня. Не так, как смотрели другие парни в Академии — с наглым интересом или показным равнодушием. Он смотрел так, словно видел меня насквозь. Словно читал каждую мысль, каждое сомнение, каждую мою глупую надежду. Словно ему было по-настоящему интересно то, что скрывается за моей броней из язвительности и холодности.

И его улыбка. Эта проклятая, невозможная улыбка — не нахальная, не самодовольная, а мягкая, понимающая, какая-то очень личная, будто мы с ним знали друг друга тысячу лет и делили на двоих какой-то огромный, важный секрет. И его голос — низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой, словно он только что проснулся или, наоборот, еще не ложился. Этот голос проникал под кожу, как теплое вино, растекался по венам и заставлял мое сердце биться быстрее — не от страха, а от чего-то совершенно другого.

Вот это было по-настоящему опасно. Это могло разрушить меня куда вернее любого огненного вихря.

— Нет, — сказала я твердо, стоя в темном коридоре мужского общежития, и мой голос прозвучал холоднее, чем я рассчитывала. — Я сама справлюсь.

Он стоял передо мной — высокий, широкоплечий, в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и от него пахло мятой и озоном, как после грозы. Позади него, в глубине коридора, горел одинокий магический фонарь, и его свет золотил темные волосы Лайама, делая их похожими на расплавленную бронзу.

Я ожидала, что он начнет спорить. Что нахмурится, скрестит руки на груди и скажет что-нибудь вроде «Не глупи» или «Ты же понимаешь, что одна не справишься». Так сделал бы любой другой парень. Так сделал бы Феликс, видно еще один его друг — он всегда, когда мы пересекались, спорил со мной до хрипоты, доказывая, что я слишком упряма и что мое упрямство до добра не доведет.

Но Лайам не был любым другим парнем. В том-то и заключалась проблема.

Он улыбнулся. Не нагло, не вызывающе, не с той снисходительной усмешкой, с какой обычно смотрели на меня боевики, когда я пыталась делать вид, что не нуждаюсь в их помощи. Он улыбнулся мягко, понимающе, почти нежно — так, словно моя резкость вовсе не обидела его. Словно он понимал причину этой резкости. И от этой улыбки, от этой чертовой нежности, у меня внутри что-то дрогнуло, и мне захотелось одновременно ударить его кулаком в плечо и… Нет. Только ударить. Определенно только ударить.

— Как знаешь, — ответил он, и его голос прозвучал до отвращения спокойно. Он отступил на шаг назад, уступая мне дорогу. — Но если вдруг передумаешь — я буду неподалеку.

— Не передумаю, — отрезала я. Голос прозвучал резко, словно удар хлыста.

Я развернулась на каблуках своих сапог — резко, слишком резко для того, чтобы движение выглядело уверенным, — и зашагала прочь по темному коридору. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен и высокого потолка, множились эхом, разбегались по пустым переходам. Я шла быстро, почти бежала, перепрыгивая через выбоины в каменном полу, и спиной чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь — горячий, пристальный, внимательный. И я знала, знала совершенно точно, что он стоит и смотрит мне вслед, не двигаясь с места.

Я не обернулась. Не доставила ему такого удовольствия. Не показала, что мое сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбилось вовсе не от быстрой ходьбы.