Книга О любви и страсти, страница 42 – Леон Монтан

Карина, в своем углу у окна, была полной их противоположностью: тихая, утонченная, в серой футболке и простых джинсах, с томиком Бродского на коленях. Книга была щитом. Но щит ей быстро наскучил.

Первой сдалась куртка. Она сняла ее неспешно, потянувшись, выгнув спину в легкой дуге. Хлопок плотного хлопка о сиденье прозвучал неожиданно громко. Под курткой тело обрисовывалось четче. Она почувствовала, как на секунду прервался разговор, как три пары глаз скользнули по ней и так же быстро, с натужной небрежностью, отвели в сторону. Напряжение, слабое, как ток, загудело в воздухе.

Провокацией стал смех Михаила — грубая шутка про бригадира и трактор. Его товарищи хмыкнули. Старый, как мир, ритуал. Карина медленно подняла глаза от книги. Не испуганные, не осуждающие — заинтересованные.

«А трактор-то, — спросила она чистым, звонким голосом, перебивая затихающий смех, — «Беларус» или что-то импортное? А то сцепление у них, говорят, разное… по-разному ломается».

Наступила тишина. Михаил замер с папиросой на полпути ко рту. Денис удивленно хмыкнул. Сергей, до этого смотревший в окно, медленно повернул к ней голову. В его взгляде было не привычное похотливое любопытство, а чистое недоумение. Затем губы его дрогнули.

«Импортный, — хрипло сказал Сергей. — Капризная сволочь. Ты разбираешься?»

«Теоретически», — улыбнулась Карина, откладывая книгу. Щит был сброшен. Она задавала вопросы. О керне, о глубине забоя, о вечной мерзлоте, что плывет под ногами. Они отвечали сначала сбивчиво, потом все охотнее. Ее внимание было как бальзам — острое, неподдельное. Она слушала, кивала, и под этим взглядом их грубые байки становились почти эпосом, а сами они — не просто уставшие мужики, а что-то вроде титанов, борющихся со стихией.

Позже, под предлогом усталости, она сняла кроссовки и носки, заправила ноги под себя. Бледная кожа щиколоток мерцала в полумраке. Она видела, как взгляд Дениса на долю секунды зацепился за эту линию.

Потом, потягиваясь, она нечаянно, но слишком плавно, чтобы быть правдой, задела носком босой ступни рюкзак Сергея, стоявший на полу. Металлическая пряжка звякнула о пол.

«Ой, простите», — сказала она, не меняя позы. Ее взгляд встретился с его взглядом. Она не отвела глаз первой. В его темных, глубоко посаженных глазах что-то дрогнуло — не раздражение, а понимание. Он кивнул, почти незаметно. Правила игры были установлены без единого слова.

Ночь сгущалась. Михаил, поддавшись дорожной усталости и паре стопок «для сугреву», захрапел на верхней полке, уткнувшись лицом в куртку. Денис, помолчав, мрачно пробурчал: «Перекур», — и вышел в звенящий холод тамбура. Дверь купе захлопнулась.

Они остались одни. Карина и Сергей. Гул колес превратился в монотонный, гипнотический ритм, отмеряющий секунды этой внезапной, хрупкой изоляции. Воздух, казалось, стал гуще, насыщеннее. Пахло им — его кожей, табаком, чем-то древесным и горьким.

Он не смотрел на нее. Он смотрел в черное окно, где мелькали его собственное отражение и смутный силуэт девушки позади. Но все его тело, огромное и неподвижное на противоположном сиденье, было напряжено, как струна.

«Надоело читать?» — его голос прозвучал тихо, но перекрыл грохот состава.

«Читаю другую книгу», — так же тихо ответила Карина. Она закрыла томик Бродского.