Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 4 – Юлий Люцифер

— Довольно, — сказал Харвик.

Я повернулась к нему.

— Нет. Не довольно. Вы стоите в комнате, где исчез ребенок, и вместо поисков собираете обвинение.

Советник с кровью на рукаве сделал шаг ко мне.

Эррен поднял руку. Советник застыл.

На миг мне показалось, что сейчас Эррен услышит. Не простит, не поверит сразу, но хотя бы остановит это безумие. Он знал Тивена. Знал, как тот реагировал на мои руки. Знал, что я никогда не закрывала окно в детской одна. Знал, что мои печати не оставляют сухого следа.

Он знал меня.

И именно это оказалось самым страшным.

Потому что он посмотрел на травы. На иглу. На окно. На мертвого стражника у стены.

А потом снова на меня.

— Зачем? — спросил он тихо.

Лучше бы он закричал.

— Я не делала этого.

— Ты была рядом с ним чаще всех.

— Потому что ты сам позволил мне лечить его.

— Ты знала защиту детской.

— Как и кормилица. Как и стража. Как и старший хранитель.

Харвик даже не дрогнул.

Эррен медленно повернул голову к нему.

— Она обвиняет совет?

— Она пытается спастись, милорд, — сказал Харвик. — Это естественно.

— Я пытаюсь спасти Тивена! — я не сдержалась и шагнула к колыбели. — Его надо искать сейчас. Не завтра, не после совета, не когда вы решите, кто виноват. Сейчас. След у окна свежий. Пепел еще теплый. Если его вынесли...

— Если? — Эррен произнес это так, будто слово порезало ему язык.

Я поняла.

Они уже решили, что ребенок мертв.

Не потому, что нашли тело. Тела не было. Но мертвого наследника проще оплакать, чем искать украденного, пока каждый час делает вину рода тяжелее.

— Он жив, — сказала я. — Я не могу доказать, но...

— Ты не можешь доказать ничего, — перебил Харвик. — Кроме того, что все следы ведут к тебе.

Я посмотрела на Эррена.

Не на совет. Не на Харвика. Только на него.

— Ты правда думаешь, что я могла причинить ему вред?

Он молчал.

Иногда молчание бывает хуже обвинения. Обвинение хотя бы имеет форму. Его можно разбить, если найти трещину. Молчание просто стоит между людьми, как закрытая дверь.

— Эррен.

Я не должна была произносить его имя так. Не при совете. Не в комнате, где лежали мертвые. Не с тем, что было между нами последние месяцы: взгляды у колыбели, случайные прикосновения, его плащ на моем стуле, мое имя в его голосе, когда Тивен засыпал без жара.

Но я произнесла.

Он вздрогнул едва заметно. Потом его лицо закрылось.

— Не надо.

Всего два слова.

Они отрезали больше, чем приговор.

Харвик вынул из рукава сложенный лист с печатями. Значит, он пришел подготовленным. Значит, решение лежало у него в рукаве еще до того, как меня позвали.

Я увидела это и вдруг успокоилась.

Не потому, что стало не больно. Боль как раз поднялась выше, к груди, к горлу, к вискам. Но под ней появилась ясность. Холодная, тяжелая. Она встала на место, где минуту назад была надежда.

— Что это? — спросила я.

— Первое заключение совета, — ответил Харвик. — До полного суда.

— Суда? — я усмехнулась, и звук вышел чужим. — Как удобно. Приговор уже написали, а суд потом.

Эррен смотрел на колыбель.

— Молчать, — сказал один из советников.

Я не замолчала.

— Вы не ищете следы за окном. Не проверяете ворота. Не спрашиваете, кто брал мои инструменты. Не сравниваете печати. Потому что вам нужен не Тивен. Вам нужна виновная.

Жар в комнате стал плотнее.