Книга Царевна по обмену. Между Финистом и Кащеем, страница 22 – Мия Рия

— Знаешь, — я откусила ещё кусочек и вздохнула с удовлетворением, — если бы мне год назад сказали, что я буду есть пиццу на крыше стеклянной башни под крылом ангела, я бы решила, что это начало какого-то очень странного фильма.

— А сейчас? — он чуть склонил голову, и в его глазах заплясали отблески городских огней.

— А сейчас я думаю, что реальность ещё более странная, чем я могла себе нафантазировать. Потому что башня — это моя академия, ангел — мой жених-финист, пицца — из ресторана бабушки, а я сама — властительница всего этого… — Я указала на небосвод. — И это всё не декорация из чёрного бархата, на которую просто кто-то пролил банку с глиттером… а целые миры.

Он снова рассмеялся, и я поймала себя на мысли, что даже вечность, наверное, не смогла бы предложить что-то более совершенное, чем всё это и последний кусок «Ильи Муромца» на двоих, который я поспешила доесть первой. Я невольно вздохнула — не от грусти, а от того идеального сочетания сытости, прохлады ночного ветра и ощущения, будто мир на мгновение замер, чтобы дать нам передышку.

Он уловил этот вздох и вдруг запел — тихо, мелодично, почти шёпотом. Голос у него был такой, что, казалось, звёзды прислушивались, слегка склонившись к нам. Никакой музыки — только его пение, чистое и невесомое, как лунный свет.

— Ну что, — он протянул мне руку, — потанцуем? Раз уж оркестр сегодня не явился.

Я рассмеялась, но руку приняла.

— Ты уверен? Я, между прочим, наступаю на ноги даже самой себе, когда пытаюсь танцевать.

Он мягко потянул меня к себе. Его крылья слегка дрогнули и взмахнули. Неожиданно я почувствовала, как отрываюсь от поверхности — всего на метр, не выше, — и мы закружились в медленном танце над стеклянной башней.

Город мерцал внизу, как россыпь светлячков в тёмной траве. Я невольно вцепилась в его плечи.

— Эй, — он улыбнулся, — не бойся. Я тебя держу.

— Да я не боюсь, — я попыталась говорить уверенно, но голос всё равно дрогнул. — Просто… непривычно. И немного щекотно от перьев.

Мы опустились, и его крылья осторожно накрыли нас, словно невесомый шёлковый покров, отсекая от всего мира. В этом укрытии время словно замедлило свой бег, превратившись в тягучее медовое мгновение. Остался только уют, только тепло его дыхания, только нежность прикосновения.

Никогда не понимала этих розовых сахарных соплей. Всегда фыркала, читая ванильные романы, где героини растекались лужицей от одного взгляда. «Какая чушь», — думала я, закатывая глаза. От слов «пушистые облачка» и «волшебные искры» начинало подкатывать к горлу.

И вот теперь… Теперь я сама превратилась в эту самую «ходячую конфетницу».

«Вот это поворот», — усмехнулась я про себя, чувствуя, как внутри расцветает целый сад розовых кустов (ненавижу розы).

Моё презрение к «ванильным» описаниям любви теперь казалось таким наивным. Как можно было не понимать этих чувств раньше? Как можно было смеяться над тем, что сейчас переполняло меня до краёв?

Его губы коснулись моих — невесомо, словно пёрышко, упавшее с крыльев ангела. Время остановилось, замерло, превратилось в радужную карамельную тянучку. Внутри взорвался фейерверк из розовых сердечек и разноцветных конфетти.

В животе щекотка — там устроили дискотеку сотни солнечных зайчиков.

«Боже, — пронеслось в голове, — неужели это то самое пресловутое „бабочки в животе“? А я-то думала, что это просто маркетинговый ход для романтических комедий!»