Книга Темные тропы, страница 36 – Джули Шэн

Дохён направлялся в храм Хвагеса, один из старейших в окрестностях Сеула, где надеялся добыть сведения об Унмёнэ Пакви, которое то и дело всплывало в записях отца и разговорах с Сонджу. Ему казалось, что находка в пещере и этот артефакт как-то связаны.

Широкая асфальтовая дорога вскоре стала более узкой, по её краям росли деревья и стояли небольшие дома. Путь вёл Дохёна по старым каменным ступеням, отполированным бесчисленными паломниками за сотни лет. С каждой новой ступенью он всё явственнее ощущал странную тяжесть в воздухе. Ветер играл в ветвях деревьев, принося с собой слабый звон колокола и аромат ладана откуда-то из глубины храмового комплекса.

Когда Дохён, наконец, дошёл до главных ворот Ильджумун, то на миг остановился, разглядывая массивные деревянные столбы, поддерживающие классическую пагодную крышу из черепицы. Он осмотрел резьбу и перевёл взгляд на две статуи в основании столбов – те словно сторожили вход. Когда-то храмы не только служили духовным оплотом, но и защищали от невидимого зла, и где, если не здесь, искать Дохёну ответы на свои вопросы. Он глубоко вдохнул и сделал шаг на территорию храма.

Пересекая аккуратный двор, где два пожилых монаха неторопливо подметали опавшие листья, Дохён подошёл к ним и поклонился:

— Извините, пожалуйста, можно ли встретиться с Ёнмуном-сынимом^[39]?

Тихое бормотание сутр, накладываясь на скрип гравия под ногами посетителей храма, звучало отовсюду. Дохён почувствовал, будто за ним кто-то наблюдает. Он оглянулся, но никто из посетителей даже не посмотрел в его сторону. Дохён перевёл взгляд снова на монаха, и тот кивнул.

Его проводили к боковому павильону, где находилась комната для уединённых медитаций. Дохён заглянул в открытый дверной проём и, посмотрев вниз, аккуратно разулся, оставив свои кроссовки рядом с изрядно поношенными монашескими чипсин^[40]. Он поклонился монаху, который проводил его, сложив ладони вместе, и тихо вошёл в помещение. От запаха благовоний и бука Дохёну снова вспомнилось детство, когда он с отцом каждую неделю приходил в храм Чогеса, чтобы очистить душу после охоты. Сейчас же Дохён без особой надобности не совался на святую землю.

— Ты долго шёл, Кан Дохён, – тихо произнёс Ёнмун, сидящий на циновке спиной к входу.

Дохён замер. Он не называл своего имени.

— Как вы узнали, что это я?

— У тебя походка отца. И он тоже сначала долго молчал, когда приходил.

И только тогда монах повернулся. Ёнмуну было лет шестьдесят, насколько помнил Дохён, но выглядел он моложе. Его худощавое тело утопало в сером джангсаме^[41], и от него веяло таким спокойствием, будто он знал все тайны поднебесной и не придавал им большого значения. Но в то же время была в нём и некая жёсткость, присущая людям, которые сталкивались со многим и сумели сохранить ясность ума. Монах чем-то был похож на отца. Дохён сглотнул, встретившись с ним взглядом. Глаза Ёнмуна казались чёрными глубокими дырами: если упадёшь – не выберешься.

— Здравствуйте, сыним. – Дохён поклонился и, когда ему указали рукой, подошёл ближе, сев на пол рядом с Ёнмуном.

— Ты пришёл, потому что ищешь знание. Но помни: знание иногда несёт боль, а иногда – облегчение, – тихо произнёс тот, устремив на него испытующий взгляд.