Книга Милфа для генерала дракона, страница 109 – Кристина Юраш

— Вы мне зубы не заговаривайте. Вы сами проговорились, что есть “та” женщина! Так что не надо делать вид, что мы переводим тему! — произнесла я. — Получается, вы уже готовы выбирать?

— И да, и нет.

— Ах, вот как… Значит… другая женщина уже существует. И кто она? Кто будет мачехой моего внука?

Лагерт смотрел на меня очень долго. В его серых глазах не было ни злости, ни раздражения, которые я привыкла видеть за последние дни. Там плескалось что-то другое — тяжелое, темное, почти болезненное. Будто он пытался подобрать слова, которых не существовало в его словарном запасе воина и генерала.

Потом медленно покачал головой. Движение было едва уловимым, но от него у меня внутри все сжалось.

— Вы действительно не понимаете?

Вот это уже была опасная реплика. Тихая, лишенная обвинительного тона, но оттого еще более пугающая. Она звучала не как упрек, а как констатация пропасти между нами, которую невозможно перепрыгнуть.

Я ответила мгновенно, прежде чем успела подумать, прежде чем гордость или страх успели возвести очередную стену.

— Нет! Не понимаю! Потому что еще вчера я была уверена, что вы любили мою дочь!

Слова ударили в тишину комнаты, как камень в воду. Я увидела, как напряглась линия его челюсти, как дрогнули веки. Это был удар. Прямой и точный.

Теперь уже он отвел взгляд. Его глаза скользнули по моему лицу, по моей руке, которая все еще цеплялась за лацкан его мундира, будто я боялась упасть без этой опоры. И когда он снова посмотрел на меня, голос прозвучал так тихо, что мне пришлось прислушиваться, чтобы не потерять ни звука:

— Я и сейчас ее люблю.

Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая и абсолютная. В ней не было сомнений, не было оговорок.

— Тогда кто эта женщина?

Я спросила это, чувствуя, как дрожь проходит по позвоночнику.

И вот теперь он понял. Я видела это в его глазах — момент осознания того, что сказать правду невозможно. Что объяснить эту абсурдную, жестокую ситуацию словами нельзя.

Он смотрел на меня. Я стояла перед ним, опираясь всей тяжестью своего измученного тела на его руку. Ноги гудели, спина ныла, а в висках пульсировала тупая боль. Я держалась только благодаря этому прикосновению — твердому, горячему, единственному реальному якорю в мире, который снова начал распадаться на части.

И в этот момент... уголки его губ действительно дрогнули.

Он тихо рассмеялся. Звук вышел хриплым, сухим, лишенным радости. Это был смех человека, который видит абсурд там, где другие видят трагедию.

— Если бы я сам это понимал, маркиза…

Он замолчал, глядя на меня с той самой странной, печальной усмешкой. И добавил, еще тише, почти шепотом, словно признаваясь в собственной беспомощности:

— Если бы все было так просто...

Я стояла, сжимая ткань его мундира до белизны костяшек, и впервые за все это время испугалась не генерала. А собственных мыслей.

Он отвёл меня в комнату, а я старательно гнала из головы странные пугающие мысли.

— Ты просто бредишь, — прошептала я пустой комнате. — Ты должна понимать, что такого быть не может.

Я окончательно успокоила себя ближе к вечеру.

Тело всё ещё помнило судороги, но к вечеру боль отступила, оставив после себя лишь глухую, ноющую слабость, похожую на похмелье.

Я не стала ложиться. Вместо этого, накинув на плечи шаль, я отправилась в детскую.