Книга Призраки благородного прошлого, страница 40 – Люсия Веденская

— Тогда я научусь жить в нем.

И, возможно, впервые за весь разговор, в ее голосе не было ни страха, ни сомнения. Только окончательное решение.

После этих слов разговор будто иссяк.

Но не закончился — именно иссяк, как ручей, ушедший под землю. В комнате по-прежнему стояли двое: отец и дочь, сэр Джордж и мисс Эшфорд, человек, всю жизнь принимавший решения, и девушка, на которую эти решения обрушивались так внезапно, будто были погодой. Но говорить дальше стало невозможно.

Констанс ожидала от себя ярости. Думала, что после признаний, недомолвок и этой почти невыносимой фразы — «этот дом останется с тобой» — она вспыхнет, потребует ответа, заставит отца назвать все своими именами. Проклятье. Дар. Дом. Мать. Томас. Стэнхоуп. Каждое слово казалось тяжелым, как дверной молоток, которым можно было бы бесконечно бить по закрытой двери, пока та однажды не распахнется.

Но вместо ярости пришла усталость.

Она стояла у камина, глядя не на отца, а чуть в сторону, на ровные ряды книг в шкафу. Среди них не было ни одного тома, который она когда-то оставила бы раскрытым, ни одной закладки, ни одного листка, забытого между страницами. В этом доме книги не читали — ими владели как мебелью, серебром, фамильными портретами и дочерьми. Все стояло идеально и выверено, словно под линейку. Как будто эти книги никогда и не читали вовсе.

— Ты останешься на ночь, — сказал отец наконец.

Это прозвучало почти как распоряжение. Почти — потому что голос его все еще дрожал, а взгляд избегал ее лица.

Констанс хотела отказаться. Уже открыла рот, чтобы сказать, что экипаж может отвезти ее обратно, что дорога ей не страшна, что Фэйрхолл, с его шорохами и мертвыми женихами, по крайней мере, не делает вид, будто ничего не произошло.

Но за окном уже темнело. Лондонский вечер опускался на улицы густым серым покрывалом; в стеклах отражались лампы, и от этого комната стала еще более замкнутой, будто отделилась от остального мира.

— Хорошо, — сказала она.

Отец кивнул слишком быстро, словно боялся, что она передумает.

— Я велю подготовить твою комнату.

Она едва заметно усмехнулась:

— Мою?

Он понял. На лице его на мгновение мелькнуло что-то болезненное, но он тут же спрятал это за привычной собранностью.

— Комнату, где ты жила, — поправился он.

Констанс не стала отвечать. Иногда точность была жестокостью, а ей вдруг не захотелось быть жестокой. Не сейчас. Не с человеком, который, возможно, всю жизнь боялся не меньше ее самой, только выбрал для страха более удобную форму — молчание.

Слуги появились почти сразу, будто стояли под дверью и ждали сигнала. Ее проводили наверх с такой почтительностью, какую обычно оказывали гостям высокого положения, но не дочери дома. Это было особенно неприятно: никто не был груб, никто не сказал лишнего, никто не позволил себе удивления, однако во всем чувствовалась выученная осторожность.

Ее не спрашивали, что она предпочтет на ужин.

Не говорили: «ваша комната».

Не радовались возвращению.

Просто вели с молчаливым уважением и абсолютной сдержанностью по лестнице, где она когда-то, вопреки запретам, сбегала вниз быстрее, чем полагалось юной леди. Мимо окна, у которого стояла в шестнадцать лет, представляя, что однажды выйдет замуж за человека, которого сама выберет, и уедет не потому, что ее отправили, а потому, что захотела. Мимо портрета матери — небольшого, в золотистой раме, висевшего в нише между этажами.