Книга Призраки благородного прошлого, страница 65 – Люсия Веденская

— Я последую вашему совету, — произнес он, хотя было ясно, что отдых для него будет не более доступен, чем для нее.

Томас, все это время державшийся в стороне, не сказал ни слова. Он стоял в тени, и его присутствие ощущалось скорее как остаточное напряжение, чем как реальное участие. Когда Констанс на мгновение обернулась, чтобы посмотреть на него, он лишь покачал головой, словно предупреждая ее не задавать вопросов, и в следующую секунду исчез, растворившись в темноте коридора так бесшумно, что даже сквозняк не успел отреагировать.

Констанс осталась одна.

Путь до спальни показался ей длиннее, чем обычно, хотя она прошла его не быстрее и не медленнее, чем всегда. Шаги отдавались в тишине глухо, словно дом поглощал звук, не позволяя ему разрастись. Она не оглядывалась не потому, что боялась, а потому что знала: если она обернется, она обязательно увидит что-то, чего сейчас не сможет выдержать.

Дверь закрылась за ее спиной с тихим стуком.

Комната встретила ее привычным полумраком и легким запахом старого дерева, который почему-то казался почти успокаивающим после того, что она чувствовала всего несколько минут назад. Она не стала зажигать свечи, не подошла к зеркалу, не сняла украшений — лишь механически расшнуровала платье, позволяя ему соскользнуть на пол, и, не разбирая прическу, не снимая шпилек, опустилась на край кровати, а затем почти сразу, не удержав равновесия, повалилась на подушки.

Сон добровольно не пришел. И все же она уснула.

Это было не погружение в отдых, а падение — резкое, лишенное перехода, как если бы ее сознание просто отключили, не оставив ей выбора.

Сначала было темно. Затем — слишком много света. Но не ровного, не мягкого, а рваного, вспыхивающего, как огонь, который невозможно погасить.

И вместе с этим — снова то самое ощущение смерти.

Но теперь она не была множественной и разрозненной, как в заброшенной комнате во время сеанса. Она была ближе, глубже, почти личной, и от этого становилась невыносимо острой. Констанс чувствовала, как холод проникает внутрь, как дыхание обрывается, как тело перестает слушаться, и вместе с этим — растерянность, отчаяние, попытку понять, что произошло.

Она пыталась проснуться.

Пыталась вырваться.

Но усталость держала ее, как тяжелое покрывало, прижимая к месту, не позволяя ни открыть глаза, ни сделать вдох, который вернул бы ее в реальность.

Образы сменяли друг друга слишком быстро, чтобы она могла их удержать, но слишком ясно, чтобы забыть.

Чужие, не ее, и все же все они проходили через нее. Она не знала, сколько это длилось. В какой-то момент шум стал тише, а холод отступил. И вместе с этим пришло осознание: если она не заставит себя проснуться сейчас, она останется там дольше, чем может позволить.

С некоторым усилием, почти неимоверным по меркам привычной физической активности, она открыла глаза.

Комната появилась не сразу. Сначала показался потолок, расплывающийся в утреннем полумраке, затем чувствовалась тяжесть подушек, словно магнитом притягивающая к себе и пытающаяся задушить своими объятиями, затем вернулось ощущение собственного тела, которое еще некоторое время казалось чужим, слишком тяжелым, слишком неподвижным.

Констанс резко села. Дыхание было прерывистым, руки дрожали, и на мгновение ей показалось, что она все еще там, в том пространстве, где нет границ между жизнью и тем, что приходит после.