Книга Облик неизбежности, страница 107 – Виктория Павлова

Я с сомнением кивнула. Никогда не делала такого специально. Даже не знаю, получится ли.

Отец выдохнул, пытаясь привести в порядок голову, и протянул руку. Я осторожно взяла ее, опасаясь новой горячей волны. Все оказалось не так плохо. Похоже, он пытался сконцентрироваться на чем-то конкретном, не переживая, как обычно, все и сразу.

— Давай пробовать, — прокашлялся отец. — О ком я думаю?

Я немного подождала и ощутила брезгливое презрение с ноткой досады.

— Ты думаешь об Адаберте.

Горячее удивление захлестнуло волной.

— А сейчас?

Доверие, уважение, преданность, нотка вины.

— Ник?

Отец хмыкнул, и на меня полилось воодушевление, которое, впрочем, быстро сменилось гневом и яростной ненавистью.

— Виктор. Однозначно Виктор.

— А сейчас?

Тоска, вина и любовь.

— Ты думаешь обо мне?

Отец смотрел на меня широко открытыми глазами, полными ребяческого изумления и восторга. Никакого страха или испуга. Только печаль, которая, как ни парадоксально, разбудила во мне надежду, что мы с отцом поймем друг друга.

* * *

По ночам я бродила по дому. Медленно ковыляя по лестнице или разминая мышцы, присматривалась к нему. Дом Шона Рейнера совсем не походил на ферму Ника. В нем не хватало воспоминаний в виде фотографий и всяких мелочей, вроде сувениров с прошлого отпуска. Практичное жилье для одинокого человека, готового к переезду в любой момент. Его владелец не любил сантиментов, и мне это нравилось, ведь я — точно такая же.

Кабинет привлекал больше всего. Не только из-за библиотеки, манила сама атмосфера. При входе справа стояли старинные напольные часы с кукушкой, напротив двери расположился огромный рабочий стол, а центр комнаты занимал кожаный диван. С него открывался вид на веранду и полки с книгами. Я просиживала на диване часами, с книжкой или без. Кабинет будил в памяти сцены из прочитанных романов, ассоциировался не с каким-то конкретным кабинетом, а со всеми сразу, напоминал о героях книг. Именно в кабинетах они чаще всего встречались, признавались в любви, решали жизненно важные вопросы. Мы с отцом говорили о важном здесь.

Встретив рассвет на любимом месте, я ковыляла в свою комнату. Сверху донесся голос отца. Он спускался по лестнице и говорил по телефону. По-немецки. Инстинктивно я юркнула под лестницу, и он прошел мимо, не заметив. Еще не было и семи утра, не похоже на деловой звонок.

— Это не обсуждается. Ты не имеешь права просить о таком, — он зашел в кабинет и закрыл дверь. Голос стал глуше, но интонации не изменились: хлесткие, негодующие, гневные. Ноги сами понесли к кабинету, и я затаилась, приставив к двери ухо. — Ты слишком зарвался, Виктор, и даже не понимаешь, какую чушь несешь. Тереза больше не невидимка, и если с ней что-то случится, тебя не спасет твоя армия прихвостней. — Я похолодела. Он разговаривает с Виктором! Обо мне! — После всего, что сделал, ты ни на что не имеешь права. Оставь ее в покое! Жаль, что король запретил обсуждать тебя с прессой или полицией. — Он замолк, а потом так яростно прокричал в трубку, что я почувствовала пальцами вибрацию двери. — Отступи! Так распорядился твой король, и ты обязан подчиниться!

Воцарилась тишина. Понадобилось пару секунд сообразить, что разговор окончен. Я в ужасе уставилась на дверь, а потом быстро юркнула обратно в нишу под лестницей.