Книга Облик неизбежности, страница 112 – Виктория Павлова

Газета вышла на прошлой неделе. Ее тираж больше полумиллиона. И теперь весь город думает, что я любовница Шона Рейнера? Словно выйти на всеобщее обозрение голой. Отец тоже выглядел недовольным. От него исходили смущение и неодобрение, но он терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями.

— Может, тогда стоит представить меня? Чтобы никто не думал, что это правда?

Отец задумчиво пожевал губами и кивнул.

— Пресс-конференция назначена на завтра. Если хочешь, можешь выступить сама.

Сама? Отец попытался скрыть реакцию, но, чтобы разозлиться, мне хватило даже его легкой улыбки.

— В таком случае они решат, что я еще и умалишенная, потому что не уверена, что смогу общаться вежливо с людьми, которые позволяют себе такую ложь.

— Какая ты грозная, — усмехнулся он, и его облегчение легко коснулось меня, когда он встал с дивана. — Значит, за ужином я расскажу, зачем нужны газеты и как дружить с журналистами, а завтра выступлю на пресс-конференции. Договорились?

Я кивнула. С журналистами, выходит, можно дружить. Значит, есть шанс, что не все так плохо.

— А после твоего официального представления сможем выходить вместе, — добавил он и ушел переодеваться к ужину, оставив меня на диване успокаивать пульс и нервно кусать губы. На это я точно не рассчитывала.

На пресс-конференцию отец привез меня в свой офис, и я прошла через тот самый холл, где столкнулась с де Йонги. Нахлынули паника и отчаяние, когда я вспомнила, как металась здесь два месяца назад, мучительно пытаясь не потерять надежду. Неужели было так плохо? От воспоминаний заболел живот и задрожали руки. Отец вешал мне на грудь бейдж с надписью «Гость» и встретил мой взгляд подбадривающей улыбкой. И чего я боюсь? Встреча с журналистами после Виктора и его команды кажется детским лепетом. Я улыбнулась в ответ.

Отец мягко провел меня на импровизированную сцену, а сам встал впереди. Он отвечал на вопросы, которые сыпались со всех сторон, называл журналистов по именам и оставался невозмутимым, даже когда ему не верили. Сегодня репортеры узнали, что я дочь Шона Рейнера от немки, имя которой он не хотел бы раскрывать, и что я переехала из Европы к отцу. Вся пресс-конференция заняла минут пятнадцать. Если бы меня непрерывно не фотографировали, ослепляя вспышками, то, пожалуй, я даже ощутила бы интерес.

Отец поблагодарил всех за уделенное время и решительно повел меня к выходу. Журналисты бросились за нами, опять задавая вопросы. Сколько можно? Пока мы шли к двери, нас успели окружить плотным кольцом, и, как бы я ни старалась, избежать контакта не удалось. Лица журналистов, их открытые рты и жадно распахнутые глаза слились у меня со злорадством, возмущением и сомнениями. Они не поверили!

Журналист с надписью на бейдже «The Oregonian» схватил меня за руку и обжег злорадным нетерпением, выкрикивая вопрос прямо в лицо.

— Мисс Рейнер, вы подтверждаете информацию?

Я оторопела и остановилась, стряхивая липкий след его эмоций. Отец буквально выволок меня в коридор. Потрясение от такого явного отличия выражений лиц и интонаций от эмоций оглушило. У отца беспрерывно звонил телефон, поэтому он посадил меня в машину, поручив нашему водителю Грегори довезти меня домой, и вернулся на работу. Выбираясь у дома из машины, я все еще не могла скинуть оцепенение.