Книга Любовь, страница 38 – Дино Буццати

К тому же в постели Лаида теряла ту непоколебимую самоуверенность, присущую ей в тех же выходах на улицу. Обнаженная, она казалась куда более юной из-за своих миниатюрных грудей и узкого таза – и она сама, по-видимому, отдавала себе в этом отчет, и блаженствовала от этого, и теперь, наконец-то, чувствовала себя госпожой положения, безоговорочной победительницей. И, наверное, в любовной борьбе она предпочитала не заметить, что у нее распустился шиньон, и темнеющая смоль волос рассыпалась по плечам, словно выплеснутая из чернильницы тушь. И тогда он, сияя улыбкой, предавался с ней разным тщеславным откровениям – таким, в сущности, безобидным, совсем детским.

— Как-то один парень мне вот что сказал, – сообщила она Дориго. – Я вообще тогда в этих делах не смыслила – мне, наверное, лет двенадцать от силы было. Но парень тот – только сейчас понимаю, до чего это жутко, – уже тогда мне сказал с такой вот миной, будто перед ним не ребенок, а взрослая тетка: «Лаида, детка, ты рождена на свет для того, чтобы мужчины за тебя дрались».

И обнаженная, стоя на коленях на кровати, открытая ему, она дерзко посмотрела на него. Затем, что характерно, она выпятила тонкие губки, по-детски провоцируя и бросая вызов. Тем временем Антонио взирал на нее с обожанием, почти испуганный этим ее инстинктивным жизненным опытом – таким, что вся его смешная книжная премудрость казалась пустяковой, ужасно малозначительной.

Внезапно он осознал: вероятно, истина была ему известна и сильно раньше, но он упрямо отказывался в нее верить. Как человек, давно ощущающий все неумолимые признаки страшной болезни, он упорно перетолковывал их так, чтобы временно сохранить прежнюю жизнь. Но наступил миг, когда он сдался под натиском уже нестерпимой боли. Истина предстала перед ним ясно и беспощадно. Вмиг все в его жизни обрело иной смысл, а самые дорогие вещи внезапно отдалились, став чужими, пустыми, отталкивающими. Он тщетно искал вокруг хоть что-то, за что можно было бы ухватиться, обрести надежду, но оказался внезапно беззащитным и совершенно одиноким. Теперь не существовало ничего, кроме сокрушающей его хворобы. В ней же таилось единственное спасение: шанс либо избавиться от недуга, либо хотя бы смириться и держать его на расстоянии, сопротивляться до той поры, пока напрочь не иссякнет весь запал. Но в этот миг откровения Дориго почувствовал, как его влечет вниз, во тьму – в ту тьму, что прежде предназначалась другим, но отныне ждала именно его.

Третьего апреля, около пяти часов пополудни, Антонио выезжал на своей машине с площади Пьяцца делла Скала. Он хотел свернуть тут на Виа Верди, но на светофоре горел красный сигнал, вокруг него были другие машины, пешеходы шли перед ним, солнце стояло еще высоко, день был прекрасный. В этот краткий миг он представил себе Лаиду на подиуме в Модене, где, по ее словам, она должна была позировать для модных фотографий; и тот восторг, что она испытала, оказавшись допущенной в сей необыкновенный мир, воспеваемый прессой по всему миру исключительно в ярких, восторженных эпитетах. И вот она уже стоит на краю взлетно-посадочной полосы в Модене и шутит с двумя молодыми пилотами-испытателями в белых комбинезонах, этими очаровательными существами, воплощенными символами мужественности двадцатого века. Один флиртует с ней и по-идиотски спрашивает, почему она не снимается в кино («Такая, как ты, имела бы большой успех»), но другой молчит; он более коренастый, темноволосый, с квадратным жестким лицом; он молчит, лишь время от времени одаряя ее едва заметной улыбкой, и это улыбка соучастия, потому что вскоре, после захода солнца и того, как взлетно-посадочная полоса опустеет, он затащит ее в постель в своей меблированной комнате, как он сделал это и вчера, и это не составило ему труда, ибо нет ничего проще в мире; на деле он и сам-то едва мог поверить, что такая модель, как она, может быть такой непринужденной и легкой в обращении.