Книга Любовь, страница 44 – Дино Буццати

В танце же она, казалось, была уверена в том, что просто развлекается, даже и не осознавая, какое воздействие оказывает на него. Она двигалась, повинуясь порывам юности, избытку энергии и привычке привлекать внимание. Да, в ее исполнении ча-ча-ча был безупречен, и она с кокетством притворялась, что порой выпадает из его ритма. А потом, увлеченная этой игрой, она уже не замечала происходящего вокруг. Возможно, в эти моменты, под влиянием неизвестной силы, эта девушка с плохими манерами, привыкшая сдавать молодое тело за определенную плату, не подозревая, освобождается от грязи и открывается свету? А может быть, она, напротив, знает, что танец превращает ее в кого-то совершенно иного? Может быть, в глубине души она знает: это лучший способ искупить все? Не находила ли она освобождение в этом полном растворении в переливах звука?

Вот он, перед ней – мужчина намного старше ее, который через некоторое время получит ее, потому что он за нее заплатил; и вчера, и сегодня, и завтра она будет продавать себя другим мужчинам, таким же, как он, требующим свободы, какую она способна им дать. И она не слишком страдает из-за этого. Несмотря на это, она знает, что другие девушки, подобные ей, живут, веселятся и путешествуют – флиртуют, устраивают приемы, вечеринки, встречи, сходки – и при этом не снимают лифчика ради денег. Она даже знает, что другие девушки, такие же, как она, встают в шесть утра и работают по восемь-девять часов за сорок тысяч лир в месяц – такие деньги она может сделать за пару дней, – и поэтому она испытывает зависть и стыд, чувство ненужности и все возрастающее эмоциональное банкротство. И все же здесь, танцуя ча-ча-ча, она испытывает чудесное ощущение воли, легкости и целомудрия, чувство принадлежности только себе, даже не самой себе, а чему-то еще более чудесному – музыке, танцу, поэзии.

На ней платье сиреневого цвета, из ткани плотного переплетения, облегающее грудь, перехваченное на талии поясом, юбка короткая и пышная. Она улыбается в экстазе танца, ее тонкие губы полураскрыты, как лепестки цветка. Какой правдивой она была, какой настоящей она была, какой красивой она была. Дориго так и не смог постичь ее. Она была чужаком, она была незнакомкой, она принадлежала к другой расе, она была недоступна, она была воплощением… черт, всего, чего у него до сих пор не было и что он презирал: безумия, дерзких ночей, так называемых авантюр, страстных шепотков в коридорах гостиниц, дверей, отворяемых без скрипа, тихих слов, сказанных на краю кровати, сексуальных нарядов, кружащих голову историй, взрывов смеха, рук, обвивающихся вокруг талии. Следуя велению этих рук, она так медленно, безумно медленно сникает в его объятиях, а за окном – ни звука; снаружи, в саду, в полной тишине, висит луна.

«Этот раз ничем не отличается от других», – с горечью подумал Дориго. Она плясала ча-ча-ча в одиночестве посреди большой комнаты. Немного погодя она поднималась с ним по лестнице, снимала браслет и ожерелье, спрашивала, можно ли отлучиться в ванную, затем возвращалась полуодетой и растягивалась на кровати, полностью принадлежа ему. Но что же в этом хорошего? Он любит совсем не ту женщину, что через несколько минут окажется с ним в постели. Да отдайся она ему хоть еще десять тысяч раз в подобных обстоятельствах – она не стала бы ему принадлежать в большей степени, чем это есть сейчас. А что же есть сейчас? Ничего, ибо иная Лаида, не эта Лаида, завладела его думами. Лаида вот этих самых мгновений, та девушка, что, разглядев на том берегу канала манящий отблеск счастья, погрузила в воду – притом содрогнувшись от холода, – свои маленькие пятки. Она хочет перебраться на ту сторону, но вода оказалась отнюдь не водой. Это вязкий, мягкий, липнущий к телу ил, это смрадная топь, порожденная огромным городом, и эта топь засасывает ее понемногу. День ото дня она все больше увязает в ней, а золотистый огонек на том берегу все отдаляется и отдаляется, становится недостижимым миражом; зато канал оборачивается бескрайним болотом, мертвым, матово поблескивающим морем грязи и ила. Она упорно продолжает шагать вперед, ведь ей сказали, что самое важное – стоять на своем, и уж тем девушкам, что робеют, лучше в эти игры не играть! А тем временем оказывается, что эта вязкая жижа, объявшая ее до паха, – нежная и теплая, и, стоя в ней, можно ощутить странное удовольствие. Но время от времени она оборачивается и смотрит назад, на берег, покинутый ею; ясно видит его, потому что расстояние, пройденное ею, ужасно мало. Она видит там людей – мужчин, женщин, девушек, таких же, как она, даже не думающих о том, чтобы срезать путь через канал, – все они живут и работают спокойно, а по вечерам закрывают двери своих домов, и там становится чисто и безопасно. Там не раздаются странные телефонные звонки, замок на большой двери внизу не скрипит в три часа ночи, мощные автомобили не останавливаются украдкой за углом, и за рулем не выжидает сорокалетний мужик с покрасневшей от разгула рожей. Так живут настоящие семьи – размеренной, тихой, скучной жизнью, столь легко поддающейся презрению; хотя иногда возникает все же подозрение, что было бы неплохо жить именно так. Даже, возможно, такая жизнь – самое сокровенное желание человека, счастливая гавань, вполне достижимая. Но это все-таки другой мир – она покинула его, и он прочно закрыл двери за ее спиной. И вот она изо всех сил пытается выбраться из ямы, она хочет, чтобы люди на берегу, которые улыбаются ей, но больше не уважают ее, поняли, что она тоже достойна жизни, и, забыв обо всем, что произошло, она снова становится ребенком, как будто хочет начать свою жизнь заново, но жизнь кончена. Такова Лаида, танцующая ча-ча-ча в одиночестве для незнакомого ей мужчины, и в этом бескорыстном проявлении красоты она преображается, становится розой, облаком, безобидной птахой, далекой от всякого уродства, воплощая таким образом свой единственный миг чистоты.