Книга Любовь, страница 54 – Дино Буццати

Даже горы – а их Антонио еще недавно так любил, – даже голые неприветливые кручи, видом своим напоминающие о чем угодно, только не о любви, ныне обретали совсем другой смысл. Вызов дикой природе? Превозмогание своего я? Завоевание бездны? Гордость от покорения вершины? Какой это был бы безмерный идиотизм, если бы на этом все и кончалось! Трудности и угрозы, преодолеваемые до смешного дешево! Раньше Антонио подолгу размышлял, в чем тут дело, но так ни до чего и не додумался. Теперь все было ясно. В любви к горам тайком гнездилось совсем иное душевное побуждение. Если бы в пору, когда он был еще юношей, ему кто-нибудь об этом сказал, а он оказался бы способным все понять, он, несмотря ни на что, стал бы все отрицать – хотя бы из некой стыдливости. И все прочие сейчас наверняка скажут «нет», скажут, что все это глупости, риторика, старомодный романтизм. Но, однако ж, если расспросить их подробнее, они не смогут никоим иным образом объяснить, почему их волнует зрелище шторма на море или сложенная из грубых глыб арка римских цезарей, или покачивающийся фонарь в трущобном переулке. Как трудно будет им признаться, что во всех этих сценах и для них тоже звучит призыв к мечте о любви – несмотря на отвращение, какое способна вызвать подобная банальность!

Надвигаясь на него с крайней точки перспективы, в то время как небо расцвело и солнце завладело миром, бесчисленные рощи, стоящие вдали словно настороже, все еще дробились, расходились надвое – сперва медленно, но чем ближе – тем быстрее. Они скользили мимо и, снова смыкая ряды, исчезали позади, прихотливо изменяя перспективу, ближние ряды – проворно, дальние – медленно и лениво; каждый раз, когда Дориго жмет на педаль газа, деревья ускоряют «бег», и кажется, будто вся эта лежащая впереди равнина повинуется его рвению.

Теперь ему вспомнились караваны кудахчущих куриц, бабулек из Америки, так и высыпающих из туристических автобусов перед музеями и соборами. Возможно ли, что даже они, скитаясь из одной страны в другую, искали проблеск любви? Так оно и было, так что пожалейте их. Даже в них самих этот призыв, хотя и не был услышан, все равно звучал; шестидесятилетние, семидесятилетние, восьмидесятилетние, эти трезвомыслящие респектабельные женщины сошли бы с ума от стыда, если б узнали правду о том, что именно таскает их по свету. И если бы в их путешествиях не было этого экстравагантного и невероятного проблеска, они и дома бы свои покидать не стали. Эти скитания от границы к границе, от отеля к отелю превратились бы для них в пытку.

Как получилось, что в стихах, посвященных любимой, так много пейзажей, лесов, садов, пляжей, рек, деревьев, закатов? Потому что поэтам легче, чем другим, видеть во всем мире неизбежную связь. Древние башни, облака, водопады, таинственные могилы, плеск прибоя о скалы, склоняющиеся ветви перед бурей, одиночество на гравийных отмелях во второй половине дня – все это ясный язык для нее, женщины, любимой нами; для той, у кого есть власть сжечь нас дотла. Все в мире сговаривается со всем остальным в мире – в самом мудром заговоре из всех, – чтобы привести нас к той или к тому, кого мы любим. Это было столь тонкое, остроумное предположение, что при других обстоятельствах Дориго получил бы от него немалое удовольствие, – мол, вон как завернул! Но сегодня, именно что из-за своей точности, оно не принесло ему ничего, кроме боли. Ведь образ бегущих мимо деревьев соответствовал образу его любви, проникнутой стихийными чувствами и безотрадностью. Он мчался к ней, прекрасно зная, что ничего, кроме новых горестей, унижения и слез не найдет; и все равно гнал без оглядки, выжимая педаль в пол, боясь и минутного промедления.