Книга Развод: (не)настоящий полковник, страница 10 – Каролина Шевцова, Аника Зарян

Ближе к одиннадцати, когда я уже собираюсь объявить оперативку, входная дверь хлопает, и в кабинет вваливается Нюра. Раскрасневшаяся с мороза, с неизменным пакетом, из которого пахнет пирожками. Она улыбается мне — открыто, по-свойски, — как будто мы были старыми подругами.

Вот только мы не были. И даже если, это не допускает того, что я разрешу ей наплевательски относиться к своей работе.

— Девочки, напоминаю, — говорю вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, — рабочий день начинается в девять ноль-ноль.

В кабинете становится тихо. Так тихо, что слышно, как в очередной раз щелкает кнопка чайника. Мои девочки переглядываются, и клянусь — подают друг другу знаки глазами. Мол, совсем Ирина Евгеньевна с катушек слетела.

А я не слетела. Я в своем праве. Рабочий день с девяти. И приходить нужно в девять. Всем. И Нюра — не исключение. Я ей конечно благодарна, но одно к другому не имеет отношения!

Нюра краснеет и, пробормотав что-то про пирожки, которые жарила на всех с утра пораньше, садится за свой стол. Ловлю на себе еще более неодобрительные взгляды, беру чашку и выхожу в уборную, чтобы помыть ее, а на самом деле привести себя в порядок.

Да, Ирина Евгеньевна, сдаешь. Расклеилась из-за какого-то опоздания своей подчиненной.

О том, что причина моего состояния вовсе не Нюра, которая всегда опаздывала, и не девочки, я стараюсь не думать.

Дохожу до конца коридора, когда до меня доносится шепоток за поворотом.

— Кажется, генеральша совсем с катушек слетела. Рабочий день с девяти ноль-ноль...

Кто-то передразнивает меня. Девочки хихикают.

— Ой, да хватит вам, — раздается голос Нюры. — Не трогайте уже ее.

— А давно ты у нас такая добрая? — Хохочет Лена из бухгалтерии. — Сама же первая всегда…

Что Нюра делала первая, я не слушаю. Выхожу из-за угла под оглушительное молчание этих сплетниц и, не сказав ни слова, возвращаюсь обратно к себе.

Зачем? Зачем мне что-то говорить в ответ? Оно того не стоит. Просто я в очередной раз убеждаюсь, что, может, не так уж была неправа, когда решила не заводить подруг.

Вечером ко мне подходит Нюра:

— Ирина Евгеньевна, ты это, может домой вместе пойдем? По пути же...

— Не нужно, — отвечаю я, не поднимая глаз. — Я на машине.

Нюра стоит еще пару секунд, вздыхает и уходит. За ней тянутся остальные, пока я не остаюсь совсем одна.

Возвращаюсь обратно с тяжелым сердцем. Издалека, еще с угла дома, вижу, что свет в наших окнах не горит. И это снова колышет старую боль. Темные окна. Пустая квартира. Раньше там горел свет, было тепло, ярко, весело. Теперь — ничего.

Дома все осталось по-прежнему. Даже комод. Я так и не задвинула ящик, на дне которого сиротливо лежит детский носок. Беру его в руки и замираю. Я скучаю по Богдану. Очень. Нестерпимо. Я понимаю, что он мне не внук, что в его жилах течет кровь человека, которого я сейчас ненавижу, и женщины, которая меня предала. Но я ничего не могу с собой поделать. Я люблю этого мальчика.

И как несправедливо, что судьба забрала его у меня! Нет ни его самого, ни его фотографий, игрушек, вещей. А Оводова — есть. Он весь остался здесь!

Но почему? Это ведь он виноват! Он начал! Он сотворил это с нами!

Недолго думая, я закатываю рукава. И, как есть, не переодеваясь, принимаюсь паковать вещи Гриши. Я так часто переезжала с ним… за ним… Так часто собирала чемоданы, что сейчас действую на автомате. Сложить. Убрать. Застегнуть. Перемотать скотчем. Руки работают быстро, пока голова плавает в вязком киселе из воспоминаний. Я включаю какой-то фильм, выкручиваю громкость на максимум, чтобы голоса актеров заглушили голоса у меня в голове.