Книга Развод: (не)настоящий полковник, страница 11 – Каролина Шевцова, Аника Зарян

Поэтому и не слышу, ни как провернулся ключ в замке, ни шагов по коридору.

Опомнилась, только когда дверь в спальню открылась.

На пороге стоит Наташа. Осунувшаяся, с темными кругами под глазами, в том же свитере, что и вчера. Она прижимает к груди сонного Богдана. Мальчик цепляется за маму пальчиками и испуганно жмется к ней, будто чувствует, что случилось что-то неладное.

— Ирина Евгеньевна, — Наташа сглатывает. Голос у нее был сиплый, сломанный. Раньше она называла меня мамой. — Я звонила, но вы не ответили. И вот... Можно мы переночуем здесь? Один раз, клянусь, и вы больше нас не увидите. Нам с Богданом совсем некуда идти.

Я молчу, но не потому что раздумываю, просто… Мне трудно и больно видеть Наташу и Богдана. Особенно его.

— Я пыталась найти гостиницу, — тихо шепчет Наташа, но нашла только на трассе, а нас не выпустили, комендантский час. Мы сможем только завтра уехать.

Богдан кивает головой в такт маминым словам, будто понимает, о чем та говорит. Разморенный, с красными от мороза щеками, он похож на советского пупса.

А еще, на моего сына.

И, конечно же, на моего мужа. То есть, своего отца.

Сглатываю, отворачиваюсь в сторону и отвечаю:

— Ты можешь переночевать у меня, только если все расскажешь…

Наташа вздрагивает, но кивает. Богдан что-то лопочет, стараясь привлечь мое внимание, но я не смотрю на него. Вернее, смотрю, но не вижу.

Ничего не вижу, кроме пелены соленых слез перед глазами.

На самом деле бы впустила Наташу с сыном и без условий. Ни за что не допустила бы, чтобы Богдан ночевал на вокзале или в дешёвом отеле на трассе, где останавливаются дальнобойщики. Но об этом я ей не скажу. Пускай думает, что свое пребывание здесь ей придется отработать честностью.

— Он спать наверное хочет, — с момента как я все узнала, не могу называть Богдана внуком, — иди, уложи, а потом вернешься и поговорим.

Наташа уходит в спальню, и я слышу, как тихо скрипит дверь, как шуршит одеяло, как она поет колыбельную, которой я ее научила. Ту самую, что я пела когда-то Леше, а потом и Богдану.

Там высоко, высоко кто-то пролил молоко,

И получилась млечная дорога,

А вдоль по ней, вдоль по ней

Между жемчужных полей

Месяц плывет, как белая пирога.

А на луне, на луне,

На голубом валуне

Лунные люди смотрят, глаз не сводят,

Как над луной, над луной

Шар голубой, шар земной

Очень красиво всходит и заходит.

Закрываю дверь на кухню и включаю чайник, надеясь что его шум хоть как-то перебьет дурацкую песню.

Когда чай заваривается, сажусь за стол и грею ладони о горячий бок кружки.

Дверь скрипит снова — на этот раз осторожно. Наташа появляется в проёме, замирает и смотрит на меня.

— Я войду? — спрашивает тихо.

Я поднимаю глаза.

— Господи, какая почтительность. Что-то когда ты с моим мужем спала, разрешения у меня не спрашивала.

Наташа густо заливается краской и отворачивается к плите. Наливает себе чай, садится напротив и прячет лицо за большой синей кружкой.

Мы молчим.

— Завтра мы уедем, — произносит она, наконец. — Вы нас больше не увидите.

Я не спрашиваю куда, но она сама поясняет:

— В Усть-Каменогорск. Там от папы квартира осталась. Это лучше, чем здесь искать, а служебное мне все равно не положено.

Я равнодушно жму плечами.

— И к чему такие сложности? Могла попросить Оводова. Он не бедствует, снял бы тебе квартиру.