Книга Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников, страница 125 – Юлий Люцифер

Нужно изменить цель ритуала.

Купель признавала жену-печать. Временную мать печати — ту самую строку договора, которую скрывали. Не мать ребенку. Не замену Аурике. Проводник, который может принять удар на себя, если наследник не выдержит.

Цена была ясна.

И отвратительна.

— Вы не сможете закрепить ее пламя, — сказала я.

Лавр посмотрел на меня внимательнее.

— Почему?

— Потому что она уже не одна.

— Брат не поможет. Он снаружи.

— Не о Тихомире речь.

Я спустилась еще на ступень.

Теперь до чаши оставалось пять шагов. До Милады — семь. Лавр стоял между нами. Если броситься, он ударит первым. Если продолжать говорить, я выиграю немного времени.

И, может быть, направлю ритуал.

— Милада сама протянула мне руку, когда горел черный огонь, — сказала я. — Не вы ее направили. Не Радомир приказал. Она выбрала, кому дать путь к своей печати. Ваш ритуал строится на том, что ребенок изолирован. А она больше не изолирована.

— Детская привязанность не сильнее пепельной клятвы.

— Хотите проверить?

Он улыбнулся.

— Вы предлагаете себя?

— Я предлагаю вам ошибиться при свидетеле.

— Свидетеле?

Я подняла руку с брачной печатью.

Серый след под кожей вспыхнул.

— Вы столько раз пользовались нашей брачной связью, что забыли: она работает в обе стороны. Вы говорите рядом с ней. Ритуал держит меня открытой. Радомир услышит достаточно.

Лавр впервые изменился в лице.

Не испугался.

Рассердился.

— Ложь.

— Тогда почему вы перестали говорить о смерти Аурики?

Он шагнул ко мне.

Я отступила не назад, а вниз, к чаше.

Пепел в ней поднялся выше.

— Вы очень хотите быть нужной, Ясения Острожская, — сказал он тихо. — Это видно с первого дня. Проданная в брак, использованная как печать, чужая в доме, где все уже поделено между мертвой женой, детьми и долгом. Очень легко было дать вам роль спасительницы. Вы сами за нее схватились.

Слова попали.

Не потому, что были правдой полностью.

Потому что в них была та часть правды, которую я боялась произнести.

Я действительно хотела быть нужной.

Не как вещь. Не как кровь в чаше. Не как договор.

Как человек.

— Да, — сказала я.

Лавр замолчал.

— Я хотела быть нужной, — повторила я. — Но вы ошиблись в главном. Я не хочу быть нужной ценой детской боли.

Я сорвала красную ленту с запястья и бросила ее к Миладе.

Лента упала не у ее ног, как я рассчитывала. Не долетела. Опустилась на серую линию между нами.

Но этого хватило.

Милада увидела.

Ее глаза расширились.

Я сказала:

— Тихомир ждет. Он не ушел.

Девочка дернулась.

Пепельная нить на ее губах треснула.

Лавр резко поднял руку.

Я ударила первой.

Не по нему.

По чаше.

Ладонью, уже раненой, прямо в край пепельной купели.

Боль была такой, что мир на мгновение исчез.

Пепел взметнулся.

Серые линии, идущие к Миладе, дрогнули. Ритуал искал ближайшую подходящую печать. Наследница была связана. Но я дала себя как жену-печать, как временный путь, как взрослую кровь, способную принять то, что ребенок не должен платить.

— Нет! — Лавр бросился ко мне.

Слишком поздно.

Я вцепилась в край чаши обеими руками.

— Детская кровь не сосуд, — произнесла я сквозь боль. — Детское пламя не долг. Чужая воля не мать. Жена-печать принимает удар до разрыва насилия.

Каменные корни на стенах вспыхнули.

Милада вскрикнула.

На этот раз голосом.

— Ясения!