Книга Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников, страница 74 – Юлий Люцифер

Оружейная галерея была длинной, холодной и тихой. На стенах висели мечи, копья, старые щиты, драконьи нагрудники, потемневшие от времени. Красные лампы горели редко, и металл ловил свет тонкими отблесками.

Радомир вошел без сопровождения.

На нем был темный камзол, закрывающий вчерашнюю повязку. Но я заметила, что левое плечо он снова держит слишком ровно.

— Витослав сказал, вы хотите говорить без стен, — произнес он.

— Да.

— О Лавре?

— О Тихомире.

Его лицо изменилось едва заметно.

— Что с ним?

— Физически ничего. По крайней мере, ночью он дошел до моих покоев сам.

В глазах Радомира вспыхнул красный отблеск.

— Он был у вас?

— Да.

— Почему мне не сообщили?

— Потому что он пришел не к князю. И даже не к вашей жене. Он пришел к человеку, который вчера сказал, что ребенок не обязан доказывать болью, что достоин быть наследником.

— И вы решили оставить это между вами?

— На несколько часов — да.

Он сделал шаг ближе.

— Вы не имели права.

— Возможно.

— Ясения.

— А теперь выслушайте, прежде чем снова начнете приказывать.

В галерее стало очень тихо.

Витослав у окна даже не повернулся. Но я знала, что он слышит.

Радомир остановился.

— Говорите.

Я рассказала.

Не все сразу. Сначала о том, что Тихомир пришел сам. Потом — как спросил, правда ли он не виноват. Потом — о ночи смерти Аурики. О том, что она велела ему взять Миладу и идти в западный проход. О человеке в тени. О руке, которая держала девочку. О черном перстне с пеплом внутри.

Радомир слушал молча.

Сначала его лицо стало холодным. Потом слишком неподвижным. Потом я поняла: это не равнодушие и не недоверие. Он просто держит себя так крепко, что любое движение может стать разрушением.

Когда я дошла до слов Лавра о «безумном сыне», огонь в ближайшей лампе вспыхнул и треснуло стекло.

Витослав обернулся.

— Князь.

Радомир медленно вдохнул.

Пламя опустилось.

— Он сказал это Тихомиру? — спросил Радомир.

Голос был тихим.

Так говорят люди, которым опасно отвечать неправду.

— Да.

— После смерти Аурики?

— Тихомир так сказал.

— И мой сын молчал все это время, потому что Лавр убедил его, что правда сломает Миладу и меня.

— Да.

Радомир развернулся к стене и ударил кулаком по щиту.

Металл глухо загудел.

Я не отступила, но пальцы сами сжались на складке платья.

— Радомир.

— Не сейчас.

— Сейчас. Именно сейчас.

Он повернулся.

В глазах было пламя. Не красивое. Не романтичное. Опасное, древнее, с трудом удержанное под кожей.

— Он тронул моего сына.

— Да.

— Он заставил его молчать.

— Да.

— И вы хотите, чтобы я спокойно это принял?

— Нет. Я хочу, чтобы вы не пошли к Тихомиру с этим лицом.

Он замер.

— С каким?

— С лицом человека, который сейчас сожжет половину замка и случайно докажет мальчику, что его правда действительно разрушает взрослых.

Слова были жесткие.

Но он услышал.

Я видела, как напряжение в плечах осталось, но огонь в глазах стал ниже.

— Он должен был прийти ко мне, — сказал Радомир.

— Может быть. Но он пришел ко мне, потому что боялся, что вы увидите в нем сломанного сына.

Удар пришел точно.

Радомир отвернулся.

Теперь я видела только его спину и старые щиты на стене. Один был с пробоиной посередине, давно почерневшей по краям.

— Я видел в нем наследника, — сказал он.

— А надо было чаще видеть мальчика.

Он закрыл глаза.