Книга Нас не должно быть, страница 96 – Алина Цебро

— Подожди, — говорит он вдруг. Тихо. Почти умоляет. — Просто подожди немного. Не сейчас, не сегодня. Дай мне... дай нам время.

— Коул.

— Я не прошу вернуть всё назад. Я прошу подумать.

— Я думала. Долго.

— Недостаточно.

— Достаточно для меня.

Он смотрит на меня. И я вижу — вижу, как что-то в нём принимает это. Не соглашается. Именно принимает. Через силу, через боль, через то, что он никогда не скажет вслух.

— Ты уверена.

Не вопрос.

— Да.

Он кивает. Снова один раз и снова очень медленно.

Потом отворачивается к окну, и я понимаю, что это всё. Что больше не будет слов. Что он не будет держать, не будет умолять, не будет делать ничего из того, что делают в кино. Потому что он — Коул. Потому что он именно такой.

Я беру сумку у входа.

Пальцы не слушаются. Застёжка не поддаётся с первого раза. Злюсь на себя. И очень сильно хочу плакать. Не сдерживаюсь, чувствуя, как слёзы во всю льются из глаз. Коул стоит всего на свете, даже этих слёз. Но чувствовать обязанность быть с ним только потому, что он меня спас когда-то — не хочу.

— Эстер.

Оборачиваюсь.

Он всё ещё смотрит в окно.

— Если когда-нибудь... — Он замолкает. Сглатывает. — Неважно.

— Скажи.

Долгая пауза.

— Если когда-нибудь тебе будет плохо, — говорит он наконец, — ты знаешь, где я. Ты знаешь, что я всегда тебе помогу.

Выхожу, ничего не отвечая.

Дверь за спиной. Я прислоняюсь к ней и просто стою.

Секунду.

Две.

Три.

А потом всё.

Слёзы приходят не так, как в кино — не красиво, не тихо, не одна дорожка по щеке. Они приходят как волна, как что-то, что слишком долго держали под водой и наконец отпустили. Горло сжимается так же сильно, как и грудь. Я зажимаю рот ладонью, потому что нельзя, нельзя, чтобы он слышал, нельзя, чтобы через дверь, нельзя.

Но всё же всхлипываю. Если в доме ещё держалась, то тут уже просто не могу.

Плечи трясутся.

И я ничего не могу с этим сделать.

Слёзы жгут — именно жгут, не текут, не капают, а жгут, как будто изнутри что-то горит и никак не может догореть до конца. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, и это бесполезно, потому что сразу снова.

Снова.

И снова.

Если когда-нибудь тебе будет плохо — ты знаешь, где я.

Зажмуриваюсь.

Всё правильно.

Это всё правильно.

Я повторяю это себе. Правильно. Правильно. Правильно.

Даже если больно.

Особенно если больно.

Потому что если бы не было больно — значит, ничего и не было. Значит, всё это время было пусто. А оно не было пусто. Оно было настоящим. И он настоящий, и то, что между нами, было настоящим. Просто закончилось. Просто выросло во что-то, чему уже нет места.

Вытираю лицо ещё раз.

Дышу.

Отлепляюсь от двери. Поправляю сумку на плече.

Делаю шаг.

Потом ещё один.

Слёзы всё ещё текут — я не останавливаю. Пусть. Пусть текут, пусть кончатся сами, когда будут готовы. Я не буду их торопить. Я не буду делать вид, что их нет.

Просто иду.

Расставание — это потеря. И кто бы что не говорил, сейчас мы друг друга потеряли. Но надеюсь, обретём хотя бы себя, но уже порознь.

Отключаю телефон и еду на тот маяк, что показывал мне Эш. Поднимаюсь наверх, хотя скрипучие ступени пугают сильнее всего остального. Сажусь, свешиваю ноги, хватаюсь руками за перекладину.

Впереди пустой пейзаж. Такой же пустой, как я.

Расставание — это отдельная пытка, особенно когда нет никакой причины расставаться, кроме нас самих.