Книга Магазин работает до наступления тьмы, страница 39 – Дарья Бобылева

— Разумеется, нужны реестр блогеров и строгая отчетность, — с довольной улыбкой говорила она. — Была бы моя воля, я бы цензуру ввела. А что? Сами посмотрите.

На экране промелькнула ускоренная нарезка любительских видео: люди в масках бубнят на фоне ковра какой-то бессвязный манифест, драка, группа пенсионеров ломится в банк, размахивая селфи-палками и комментируя происходящее для подписчиков, пухлый стример показывает отцензурированный зад, опять драка. В конце изможденный бородатый мужчина, заикаясь и оглядываясь через плечо, прошептал в камеру:

— Они пролезли везде! Наверху живых людей почти не осталось! Смерть чужеродным оккупантам!

— Это нормально вообще? — под общий потрясенный гул развела руками ведущая. — Нужен жесткий контроль, сроки для самых наглых. А что? Это общемировая практика, вот в Китае…

Славика подташнивало, и он не мог понять от чего — от запаха вареных яиц или от профессионального напора в голосе ведущей. Она слегка подпрыгивала на месте, когда говорила, и походила на тугой мячик, надутый самодовольством вместо воздуха. Ее очень хотелось выключить. За неимением пульта Славик наставил на телевизор столовский с зазубринками нож и, внезапно впав в игривое настроение, ковырнул им воздух в районе лоснящейся щеки телеведущей. Лоскут нарумяненной кожи снялся легко, как кожура с мандарина. Кровь хлынула в декольте, ведущая схватилась за щеку и завизжала. Стуча каблучками и подвывая, она побежала по студии, а другие участники передачи при ее приближении вскакивали, торопливо сдергивая с одежды микрофоны-петлички. Брезгливый ужас искажал тщательно загримированные лица. В студии воцарился краткий хаос, завершившийся всеобщим бегством. Судя по перекосившейся камере, удрал даже оператор. Немногочисленные посетители кафе, до этого не обращавшие на телевизор внимания, оживились и следили за происходящим на экране с большим интересом.

— Давай еще. А что? Здесь это можно.

Ошарашенный Славик наконец закрыл рот и увидел рядом с собой Матильду. Он не помнил, появилась она за его столиком только что или была здесь все время. Матильда протянула к телевизору руку, прищурилась и сложила пальцы щепотью, как будто прихватив ими что-то маленькое. Она повела рукой вверх, и ведущая с плачем взмыла в воздух, неведомой силой поднятая к потолку за волосы. Матильда, улыбаясь, неторопливо покрутила ее туда-сюда, как елочный шарик на нитке. Ведущая, роняя дорогие туфли, кричала так истошно, так искренне — на контрасте с прежними речами эта искренность казалась почти невозможной, — что Славику стало ее жаль.

— Не буду. — Он положил нож обратно на стол, с некоторым сожалением оторвался от происходящего на экране (хотя в этом сожалении, означавшем, что ему нравится смотреть на чьи-то мучения, он не признался бы даже себе) и попросил: — Отпусти ее.

— Слабак, — хмыкнула Матильда и резко разжала пальцы. Ведущая рухнула на пол, посетители кафе одобрительно загудели, словно все это было футбольным матчем и кто-то на экране показал эффектную игру.

Матильда расправила на коленях накрахмаленную салфетку и обильно посолила лежащего перед ней на блюде молочного поросенка. Тот повернул блаженно ухмыляющееся рыло и подмигнул Славику. Поросенок был разительно похож на бедняжку ведущую, и Славик неожиданно для себя довольно громко заорал.