Книга Я выжгу в себе месть, страница 86 – Диана Чайковская

Василика понимала: Кощей больше всего нуждался в Смерти, вечном покое. Она чувствовала, как тяжесть сковывала его плечи, заставляла горбиться, хмуриться и скрипеть зубами. Он успокаивался, когда пронзал мечом упыря или умертвие, когда рычал, сдавливая гнилую шею чудовища. Потом становилось легче, хоть и ненадолго.

Василика присела рядом. Говорили, будто из женской жалости часто рождается любовь. Могло ли подобное случиться с ней? Она сторонилась Кощея, отказываясь признаться даже себе, что привыкла к вечно хмурому лицу, колким словам, внезапным подаркам. Даже эта тяжесть казалась какой-то близкой.

…Наверное, это был самый мерзкий ее поступок, но Василика не отказала себе в маленьком коварстве. Она тихонько подошла к Кощею, склонилась над его лицом и поцеловала в бледный морщинистый лоб. В следующий миг ее накрыла волна стыда, и Василика быстро-быстро убежала прочь.

Нельзя играть с чувствами влюбленного, особенно если он прожил несколько столетий и познал много горя. И все же она не удержалась. Вышло глупо. Зато прежнее омерзение вернулось. Непонятно только, к Кощею или к себе.

В любом случае Василика больше не хотела находиться рядом с ним, поэтому в очередной раз мысленно позвала Врана. Хоть бы прилетел поскорее, а то скоро она завоет, подобно упырю, и сама поползет в сторону алатырь-камня. Она не в силах больше мучить ни себя, ни Кощея, да и сколько можно уже, в конце концов?

Война покромсала Радогощь. Деревня обеднела, люди стали хмурыми и недоверчивыми. Каждый видел в соседе врага, озирался по сторонам и норовил что-нибудь стащить, будь то кружка сбитня или полено. Те, кто побогаче, уехали. Из зажиточных в Радогощи остались лишь семья мельника и купчиха Калина. Горе не обошло Калинин дом: жених старшей дочери погиб в неравной схватке с толпой степняков. Оттого в избе так тускло горели свечи, и дворовые оплакивали потерю вместе с купчихой.

Вран осмотрелся, покачал головой и полетел дальше. Вскоре его окружили белые ели. Колючие ветки норовили царапнуть тело. Воронович выругался. Он совсем позабыл, каково оно – мчать сквозь заснеженный Лес, вдыхая морозный воздух. Все замело, куда ни глянь, везде сверкали сугробы, огромные, ослепляющие и мягкие.

Чем дальше, тем сильнее сгущался Лес. Вран проскальзывал между широких дубов, облетал еловые ветки. В спину подул ветер. Опять начиналась метель. Ворон в очередной раз пожалел о своем решении, но тут же вспомнил лик Мораны и замахал крыльями с новой силой.

С богами не шутили и не играли. Вран наконец-то пролетел сквозь заснеженные ветви и кустарники к алатырь-камню. Оставалось всего ничего. Ворон вздохнул с облегчением и, сделав еще несколько взмахов, опустился на мертвую землю. Мигом потеплело. Заснеженный Лес затянуло дымкой. Не-жизнь окружила Врана. Вдали валялись лошадиные останки. В них с трудом угадывался конь Василики. Там же ухали совы, противно и заунывно. Он не мог не узнать старых шептух.

Удивительно, но зимой Навь казалась Врану приветливее обычного. Еще бы, в мертвом мире не было холода, пробирающего до костей. Здесь не дули северные ветра, не плясала вьюга и не швырялась колючими льдинками – от края до края стелилась черная земля с неживыми деревьями, чьи кроны тонули в тумане.