Книга Шесть зимних ночей, страница 23 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

— Проснулась? Год к концу подходит.

Я вздрогнула. Резкий грубый голос буквально схватил меня за горло и выволок прочь из зала. Теперь я стояла посреди заснеженного сада, а музыка доносилась из-за спины. Вокруг больше никого не было. Я пыталась найти источник звука, но тщетно. Нужно было возвращаться в зал. Я была уверена: если я сейчас туда не вернусь, что-то испортится. Хотя ощущение безвозвратно испорченного не покидало с того самого момента, когда я остановилась.

— Ты ничего не хочешь сделать?

Все тот же голос спрашивал совсем близко, а я не понимала, о чем речь. Руки уже свело от холода, тело ходило ходуном.

— Ты знаешь, о чем я, – голос был настойчив. – Ты сама виновата в этом. Ты сама знаешь, как все исправить.

— Ничего я не знаю, – я не узнала свой собственный голос. Такой он был сиплый, чужой. Словно я молчала много лет и теперь мне дали возможность заговорить, а связки не были к этому готовы.

— Перестань от этого бежать. Последний год подходит к концу. Уже пора осознать свою вину и принять ее.

Я раздраженно мотнула головой. Голос говорил что-то неприятное, но знакомое. Хотелось закричать, чтобы заткнулся, – не надо мне это вспоминать. Не хочу. Не помню.

Музыка в зале остановилась. Пары поклонились, а потом начали танец заново. Вуали скрывали их лица, но даже через дымку, через заиндевевшее окно я увидела, что удовольствия на них не было. Скорее даже не увидела, а почувствовала.

— Год подходит к концу.

— Пластинка заела?

— Чувства возвращаются, это хорошо, значит не все еще потеряно, – голос слегка потеплел. – Давай вспоминай, что было год назад.

Этот голос звал меня уже. Год назад, и два, и три, и сотню лет. И я так же отмахивалась от него. Он несколько раз пытался вытащить из моей памяти что-то не очень приятное, а потом уходил. Значит, уйдет и в этот раз. Возможно, не сразу, придется потерпеть его занудное, но при этом тревожное нытье.

Голос ходил вокруг меня. Коснулся одежды.

— Опять изменилась. Никак ты не определишься, что тебе нравится. В том году были платья с кринолином. А годом ранее ты вела зал в спортивках.

— Сейчас там вообще разброд и шатание, – я улыбнулась.

Голос что-то проворчал.

— Ты знаешь, что надо сделать, – опять он за свое.

— Я. Ничего. Не. Знаю!

Каждое слово я выдыхала в морозный воздух с усилием, словно оно могло мне помочь заглушить огонек сомнения, который зародился после слов голоса.

— Ты знаешь, кто я?

Я замешкалась. Знакомый, очень знакомый голос, но мысль никак не давалась.

— Ладно, – голос мягко окутал меня. – Почему пары идут по кругу?

— По Колесу, – поправила я и задохнулась.

Я не хотела это вспоминать!

Снег мягко ложился на покатые крыши, укутывал заснувшие сады. Дорожки светились белым.

Мороза ждали больше всего. Верили, что, если перед самой главной ночью ударит мороз и продержится несколько дней, значит потом все будет хорошо. Дома готовили к этому испытанию каждый год: утепляли окна, ставили заслонки к каминам, чтобы пламя не лезло в комнаты. Когда приходил мороз, тогда и оживал огонь. Он особо громко ругался на дрова, плескался так, будто это вовсе не пламя, а вода, которую пустили с горы по порогам.

В ту самую ночь огонь обычно превращался в ревущее чудовище и рвался из труб. А потом резко затухал. Оставался один дом, в котором тлел уголек. Каждый раз разный. И обитателям дома надо было тот уголек пронести по всем соседям и вернуть домой. И сделать это так, чтобы ветер не затушил легкое пламя. И ночь не перевалила за полночь. Если не успеть, если дать огню потухнуть, то солнце больше не встанет. И мир покроет белое. Мороз никогда не отпустит сады, сломается Колесо.