Книга Шесть зимних ночей, страница 80 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

Отвечать на взаимность, с одной стороны, хотелось тысячей благодарностей, а с другой – не хотелось вовсе. Тишина убаюкивала и успокаивала.

— Переместимся на диван? А то глинтвейн остывает, – прошептал Алан на ухо Либерти.

И она, встрепенувшись, кивнула и, укутавшись поудобнее в плед, немного отстранилась. Быстро обошла стол, забралась на диван. Уселась поудобнее и потянулась к бокалу глинтвейна. Алан оказался рядом спустя полминуты и поднял бокал со словами:

— За встречу?

— За встречу, – согласилась Либерти, улыбаясь.

Бокалы нежно зазвенели, столкнувшись, и они сделали по глотку пряного, вкусного глинтвейна. Либерти положила голову на плечо Алана и прикрыла глаза. Серая кошка запрыгнула и улеглась между ними, свернувшись клубочком. Черная улеглась на подлокотнике дивана. Остальные устроились в разных местах, но каждая громко урчала.

Говорить не хотелось. За окном завывала метель, в доме горели свечи, а рядом были уютные кошки и Алан, ставший родным за рекордно короткое время.

Оба дремали, когда все семь кошек одновременно мяукнули. По дому по-прежнему разносился теплый запах пряностей, апельсина и имбиря.

— Пора идти, – шепнула Либерти, и в ее голосе послышалось плохо скрытое волнение. Она не сказала, но таких сильных бурь в Городе никогда не бывало. Дурной знак.

Дурным знаком был и приход Смерти за день до появления Алана на пороге ее дома, и ее просьба, и странные слова об уходе, и записка. Потянувшись, Либерти поднялась. Идти ей никуда не хотелось, даже в такие моменты ее дом казался самым надежным, самым уютным местом во вселенной, а с появлением Алана стал еще роднее.

— Мне пойти с тобой? – мягко спросил он.

Взгляд его выражал бесконечное беспокойство и участие, и Либерти становилось от этого больно, потому что люди не были способны на подобную доброту. Она хотела отказаться, но, смотря в его темные блестящие глаза, поняла, что слова застряли в горле.

Она кивнула, откашлялась и махнула рукой, чувствуя, как глаза обожгло непрошеными слезами. Но Либерти знала: плакать еще рано. Она наплачется потом.

В полном молчании они вышли на улицу; казалось, будто не было никакой бури. Кроме поваленных деревьев, ничто не напоминало о прошедшем урагане.

Трехглазый ворон летел рядом с Аланом. Либерти ненавязчиво взяла его за руку и переплела пальцы. Он повернулся к ней и сжал ее ладонь. Оглядываясь, они видели, как люди выходили из домов. Кто-то перешептывался, кто-то указывал в сторону Набережной.

Над Лесом все еще виднелась высокая фигура. Медные длинные волосы ниспадали с плеч ровными волнами, а белое платье обволакивало тело Богини. Ее лица Либерти не разглядела: на ней, как всегда, была птичья маска с длинным клювом.

Люди шептались, и шепот их становился все громче, настойчивее. Слова, пропитанные смятением, доносились до Либерти и Алана.

«Он вернулся».

«Он беспощаден».

«Никто его не звал обратно».

«Лучше бы Богиня не создавала его».

Алан в непонимании осматривал напряженных прохожих. Либерти тихо сказала:

— Они говорят о Войне.

Ей не хотелось верить в расходящиеся слухи, но лица людей говорили слишком многое.

Подходя к Набережной, Либерти заметила дым, поднимающийся из-за горизонта: не одну тонкую полоску, как несколько дней назад, а черный смог, за которым не видно неба. Она застыла, будто бы вросла ногами в землю. Алан остановился рядом, и она почувствовала его руку на своей спине. Благодарность захлестнула ее с новой силой, Либерти сглотнула подступивший комок слез.