Книга Шесть зимних ночей, страница 93 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

У любви причин могло не быть, Либерти поняла это, познакомившись с Аланом, хотя ей до сих пор казалось это немного неправильным. Любовь – сильное чувство, примерно такое же сильное, как и ненависть; и она не знала, что победило бы, сойдись они в битве, как каждый год сходились в сражении Богини.

Либерти хотела возвращения спокойной жизни. Ей казалось, будто время остановилось и ход истории не возобновится до тех пор, пока Война не исчезнет, забрав с собой причины и последствия войны.

— Хочешь, я расскажу тебе о моем мире? – шепнул Алан на ухо Либерти.

Она вздрогнула, посмотрела на него и почувствовала, как внутри разгорался потухший огонек жизни.

— Хочу. Расскажи.

— Это был мир, где никто не умирал…

Новорожденный Бог Солнца заснул, люди, сидевшие рядом, улыбались, смеялись и тихо разговаривали с Богиней. Кто-то заинтересованно наблюдал за ребенком. Богиня выглядела спокойной и уставшей.

Бокалы у всех наполнились вином. Часы пробили полночь.

Наступил Новый год.

Луиза не знала, как она вышла к этому дому – темному, старому, спрятанному в глубине городского парка, вдали от привычных дорожек. Здесь было темно и тихо, так тихо, как бывает только во время густого снегопада, – даже ветер не шелестел голыми ветками деревьев.

Где-то за спиной Луизы остались пруд и узкая речка, где они с подругами так любили кататься на коньках. И мостик, с которого кормили уток пшеном. И беседки, в которых летом спасались от жары, и стеклянная оранжерея, сейчас – пустая, как покинутое жилище. И статуи, и фонтаны.

Так далеко Луиза никогда не заходила в одиночку. Неужели парк настолько большой – почти как лес?

Было от этого немного жутко.

Луиза замерла и потерла руки, пытаясь согреться. Перчатки – дорогие, из мягкой кожи, с бархатом внутри – помогали мало. Плащ из тонкой-тонкой шерсти, в котором так приятно было гулять по городским улицам, когда зимняя прохлада лишь ласково покусывает за щеки, здесь, в темноте, уже не грел. От сапожек тоже было мало толку: Луиза ощущала, что пальцы начинало ломить от холода, а еще, кажется, снег набился в слишком низкие голенища и растаял, отчего шерстяные чулки намокли.

Не стоило ей сбегать!

Как все-таки глупо вышло все это: детская обида, дурацкая ссора, невинная шалость, обернувшаяся злой, неуместной шуткой. Осуждающий взгляд отца, а рядом с ним – странный, полный не то скрытого торжества, не то неясного сочувствия взгляд Клементины.

Клементины, которая хотела бы, чтобы Луиза называла ее по имени.

Клементины, у которой были некрасивые, большие ступни, широкие, как утиные, лапы – Луиза однажды увидела их и подумала, что мачеха – ведьма.

Ведь это у ведьм всегда есть скрытое уродство – правда? Старая нянюшка Луизы часто об этом говорила! Родинка, пятно, шрам, перекошенный рот – и взгляд, полный злого, холодного ума. Ведьмы всегда получали то, чего желали.

Вот и Клементина получила – Луизиного отца.

Не то чтобы Луиза во все это верила, но нянюшкины сказки жили у нее в голове даже сейчас, когда куклы из детства отправились за стеклянные дверцы шкафчика.

В небе висела огромная луна – белая, как кость; и звезды, щедро рассыпанные чьей-то рукой, словно бисер по черному бархату, на платье Клементины.

На шлейф этого платья сегодня упал праздничный торт.