Книга Шесть зимних ночей, страница 96 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

Или, возможно, она и вовсе не спала!

Клюка ударилась об пол, стук прозвучал резко, недовольно. Морщинистое лицо, казавшееся в сумерках уродливой маской, повернулось к Луизе: нос был большим, щеки – впалыми, из-под тонких губ торчали клыки.

— Здравствуй, дитя, – раздался голос, тихий, как шорох снега по льду. – Ну, как спалось в моем кресле?

На случай общения с ведьмами нянины сказки давали много советов, первый из которых – «бежать как можно дальше», а второй – «быть вежливым, если бежать не получилось».

Луизу учили быть очень вежливой, и она умела быть вежливой настолько, что вторая невеста его отца, леди Сюзанна, которая мачехой Луизы так и не стала, лишь зубами от злости скрипела.

Только сейчас Луизе было не до шуток и дерзостей.

Третий же совет, который давали сказки, призывал не врать, но и не жаловаться.

Поэтому Луиза выбрала правду, но смягчила ее.

— Хорошо, – сказала она. – Спасибо, добрая госпожа. Только холодно и неудобно.

Старуха усмехнулась – или показалось? Может, это была игра сумрачных теней на ее лице?

— Хо-о-лодно, – протянула она. – Холодно да голодно, зима на дворе.

Голод. Луиза почувствовала, как он ворочается в животе. В последний раз она ела еще до того, как сбежала, – совсем чуть-чуть, за праздничным столом, в кругу отцовских друзей, респектабельных и суровых. Под их взглядами кусок в горло не лез, конечно. И платье было таким узким, и еда на тарелке – красивой, но почти безвкусной, созданной для того, чтобы производить впечатление, а не насыщать…

Она потом получила бы свой ужин, хороший ужин, в комнату, потому что Клементина не считала, что леди должны питаться воздухом, запахом роз и солнечным светом. Она, конечно, была мачехой и не нравилась Луизе, но дом при Клементине стал словно бы теплее.

Луиза снова поежилась под колючим старушечьим взглядом.

— Холодно да голодно, – повторила старуха и проворчала: – Реки замерзли, деревья и звери спят, только девицы ходят по лесу, словно бессмертные.

— Простите, я… – попыталась оправдаться Луиза, но замолчала.

Ей стоило бы извиниться за свое вторжение в дом и за самоуправство. Попросить отвести ее к констеблю, потому что отец, наверное, с ума сходит. Узнать, откуда здесь этот дом. Неужели эта старуха в лохмотьях, с клюкой, похожей на высохший ствол больного, искривленного дерева, владеет им?

В предрассветных сумерках Луиза видела узорчатый паркет – на нем лежали сухие листья и мусор; и лепнину на высоком потолке – с клочьями паутины по углам; и то, что зеркало над камином было чистым, лишь чуточку тусклым от пыли.

Старуха тем временем прошла вперед. Каждый ее шаг был полон шелеста одежды, с каждым шагом клюка ударялась о паркет. Запах дыма и пыли смешался с запахом мокрой коры, холодной земли и снега.

— Красивая шапочка, – сказала старуха, ткнув клюкой в шляпку Луизы, висящую на спинке кресла. – Только не греет.

— Я бы хотела извиниться, – снова сказала Луиза. – И узнать ваше имя. Мне очень стыдно, что я вошла, не спросив, но я заблудилась… в парке и очень замерзла.

— В парке, – повторила старуха и подошла ближе к камину. – В парке она заблудилась. В окно давно смотрела?

Сказано это было почти резко, и Луиза едва не поморщилась.

Но если старая леди была ведьмой, а не безумицей, живущей в глубине парка, не стоило выдавать ни раздражения своего, ни страха. А то зацепится, подденет колдовством – и получит над Луизой власть…