Книга Шесть зимних ночей, страница 94 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

А Луиза помогла ему упасть.

Свет луны и звезд отражался от снега, лежащего на земле, и темнота вокруг не была такой плотной, как в комнате с закрытыми окнами. Луиза видела очертания деревьев, видела сухие ягоды боярышника на кустах у ограды, могла даже различить двери дома. Они были плотно закрыты, а сам дом казался серым. Лунный свет бликовал на стеклах и остром шпиле круглой башенки над входом. По бледно-серой стене шли причудливые трещины…

Не трещины, поняла Луиза, всмотревшись. Это дикий виноград, или плющ, просто высохший, растерявший листья, потому что зима.

Разгар ее, самая долгая ночь, канун праздника: все сидят по домам, в гостиных, где зажжен огонь, где столы ломятся от угощений, пахнет пряностями и сладким вином, медом и хвоей. И горе тому, кто останется один!

Вокруг было тихо настолько, что Луиза слышала собственное дыхание и то, как шелестят ее юбки при малейшем движении. Еще чудилось, что за спиной кто-то осторожно ходит, но стоило обернуться – Луиза видела лишь ряды деревьев и белый снег. И тени на этом снегу – резкие, не разберешь, дерево – или кто-то за ним.

Вздрогнув, Луиза потянулась к ограде: от луны было достаточно светло, чтобы различить очертания калитки и простой засов на ней. Просунь руку между прутьев решетки и чуть поверни – пройдешь в маленький внутренний сад.

И кто поселился здесь? Кому разрешено занять часть городского парка?

Луиза выдохнула пар и посмотрела на дом еще раз.

Она сомневалась.

Быть может, там давно никто не живет? Окна темны и пусты. Но даже если и так, Луиза сможет спрятаться внутри, а не мерзнуть в ночном зимнем парке, пока ее не найдет кто-то из городской стражи и не отведет назад к отцу.

И Клементине.

Уф, нет! Злость Луизы утихла, но она никогда не простит мачехе унижение!

И насмешливый взгляд!

А отцу никогда не простит злые слова!

Что он сказал тогда? «Ты не моя дочь»? «Моя дочь никогда бы и не подумала о такой подлости»? Точно что-то подобное, но память Луизы, затуманенная обидой, переворачивала сказанное так, что оно, и без того острое, ранило еще больше.

Возвращаться совсем не хотелось. Хотелось исчезнуть в метели и заставить их всех пожалеть!

Эта мысль была такой ясной и звонкой, было в ней столько злости, что Луиза решилась и шагнула вперед.

Снегопад усиливался. Луиза прошла по тропинке, шуршащей гравием, к низким ступеням и поднялась на крыльцо. Дверной молоток был сделан в виде головы чудовища. Луиза взялась за него и ударила – раз, другой.

Молоток был тяжелым, и когда Луиза попыталась перехватить его поудобнее, ладонь что-то кольнуло. Больно, даже сквозь перчатку, ровно посередине.

— Ай!

Луиза отдернула руку – здесь, под навесом, загородившим луну, разглядеть, была ли в перчатке дырка, не получалось.

А дверь отворилась – сама, с легким скрипом.

И Луиза скользнула внутрь.

На вежливый вопрос, есть ли в доме кто-нибудь, ответила тишина.

Луиза прошла дальше – сквозь анфиладу комнат, залитых лунным светом.

Казалось, здесь и правда никто не жил. Комнаты стояли пустые, лишь в одной из них был камин, прикрытый расписной ширмой, и уютное кресло напротив. Луиза нашла кремень рядом, в корзине, а еще уголь, свечи, кочергу – она умела разжигать камины, отец учил ее этому. Учил он ее и другим вещам.

Печь хлеб, к примеру, и готовить блинчики, пришивать пуговицы и даже штопать чулки. Он вообще умел многое из того, что такие, как он, не умеют, и потому Луиза им гордилась.