Книга Русалочье солнце, страница 52 – Рина Солнцева

Задумалась Любаша, свела бровки над покрасневшими очами. Видно было Лукерье, как боролись в ней два чувства: желание отомстить отцу Власу за тот страх, что испытала, и боязнь, что случится непоправимое. Нужно лишь подтолкнуть к той дороге, что нужна самой Лукерье, девка сама по ней и побежит.

— Да ты не бойся, смерти желать не будем ему. Не нам смертью распоряжаться, можно лишь тёмное зерно заронить, а там от самого человека зависит, разрастётся оно или нет, погубит его червоточина или сможет он колдовство преодолеть, убежать от гибели ему не предначертанной. Вот и посмотрим с тобой, сильна ли вера его, крепок ли духом наш отец Влас, что страшно так по воскресеньям проповедует, учит прихожан быть смиренными, праведными, на поводу у греховных мыслей не идти. Если вера его сильна, не достанет его тьма, не подступится, не сможет ему навредить.

Помолчала Любаша, губку закусила, долго-долго в окно смотрела.

— Не хочу, – сказала, – чтоб кого-то ещё он так же стращал, греху своему волю давал. Сама ты мне сказала, не первая я такая, стало быть, уж наделал он нехороших дел. А коль кого и правда снасильничает, коль разумом девка какая тронется, так то мой грех будет. Не остановила я его, ничего не сделала, чтоб впредь руки он свои грязные к девицам не тянул. Пусть будет тошно ему, пусть зло проложит дорогу к его дому. Ты говоришь, что от человека зависит, подействует колдовство или нет. Так вот, коль будет он чистым да праведным, ничего ему не станет. А коль чёрен он как ворон, примется снова за своё, так и доберётся до него ворожба.

Понравились Лукерье слова Любаши, посмотрела она на девчонку другим взглядом. Умна она, оказывается, хоть и глядит пигалицей. Вышел бы из неё толк, коль ведьмой бы стала, да юна ещё. Да и что ж с того, пусть и так. Вот она, ученица будущая Лукерьина, сама в руки к ведьме пришла, осталось только подкрасться к ней да в сеть загнать. Тогда уже и не денется никуда, как и сама Лукерья когда-то.

Разлилось у Лукерьи по крови пламя, разрумянились щёки. Не станет Любаша светлой знахаркой, пусть к тому её бабка Матрёна и склоняла. От бабки легко будет отвадить, травки-муравки и рядом с настоящим тёмным колдовством не стояли, мало кто знает, какую сласть оно даёт. Её только почуешь, так никогда отказаться от неё не сможешь. Вот так и станет Любаша Лукерьиной сестрой, тёмной, навеки к Хозяину привязанной. Пусть сейчас она и голубка-лебедица, бела и чиста, да только стоит запустить острые когти в птичье сердце, отравить кровь её лютью – станет она хищником да охотником кровавым, главное знать, куда её вести, чему учить. Вот из таких белых лебедиц самые страшные ведьмы и получаются: это уже потом осознаёшь, как близко к свету была, а назад пути уж нет. И без удержу разливаешь зло по миру, порождаешь его, будто дитя, сеешь ростки его в тела и души.

Нужно только, чтоб девка сразу не испугалась, не убежала, как испуганная лань. Понемногу нужно к тьме вести, по чуть-чуть. Привадит к Любаше ведьма зло, совьёт оно клетку над её головой – не вылететь на волю. Тьма – она такая, лакомая только издалека, вблизи же она полна чудовищ, крови, смерти. Но и к этому можно привыкнуть.

— Хорошие слова ты сказала, Любаша, мудрые. Так колдовство и действует: коли человек душой чёрен, слаб желаниями, так зло к нему быстро дорожку найдёт, опутает тёмными лапами, на дно потащит. А коль воля в нём сильная, так и подобраться к нему нельзя, не зацепит его ворожба, сколь ни колдуй. Уж я то знаю: иногда придёт баба какая порчу навести на человека, так я ей сразу говорю: силы только тратишь мои, не достанет его волшба. Со зла ты бесишься, что добрый тот человек да праведный, нет лукавому дороги к нему.