Книга Шёпот берёз, страница 102 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Радовала эта дружба и их родителей. Груня, по мнению Михаила, была под присмотром, а Никита – как однажды всё-таки призналась себе Пелагея – нашёл человека, богатого на чувства.

Шло время. Совместные игры детворы неизбежно сменились дружбой по интересам – и девчата отделились от ребят. Несмотря на это, Никита не давал подругу в обиду ни тем, ни другим. Поначалу над ним с Груней посмеивались, а потом привыкли. Что толку кричать «Тили-тили-тесто», если эта парочка и правда всё время вместе? Поиграв какое-то время с приятелями, они непременно уходили куда-нибудь вдвоём.

Груня с Никитой любили смотреть на реку, на вечернее небо, на дождь и снег, находя радость и в ныряющих с поверхности в глубину веточках, и в шумной стене ливня, и в хрупких резных снежинках.

Никитина семья давно махнула рукой на придури младшего: главное, чтоб свою часть работы по дому выполнял. Михаил тоже не считал странным то, что дочь болтается с дружком невесть где: сияющие глаза Груни и звонкий смех, сопровождающий рассказы об очередном прожитом дне, говорили ему, что всё в порядке. На упрёки матери в том, что Груня ничего не смыслит в женском ремесле, а только развлекается, он отвечал, что и сам не сразу стал хорошим кузнецом.

— Может, сейчас она и не показывает себя хорошей хозяйкой, – говорил Михаил, – но, когда придёт время, вспомнит твои уроки.

В ответ Ольга обычно хмурилась, громко вздыхала и уходила, бормоча под нос что-то о непутёвом сыне.

Груня же никогда не задумывалась, почему отец позволяет ей то, о чём её подружки и мечтать не могли. Она беззаботно наслаждалась возможностью гулять, лазить по деревьям и возиться с животными.

Груне нравилась любая погода, потому что всё, кроме холодов, напоминало ей отцовскую кузницу: весна – зарождением нового, лето – зноем и прохладой воды, а осень – медью листвы. Зима же завораживала её своей белизной и неповторимостью. Мир виделся Груне красивым, удивительным и щедрым, поэтому она с готовностью принимала его дары.

Только одного не могли дать Груне ни мир, ни отец, потому что любовь матери не заменит ни одна другая.

На расспросы Груни о том, какой была её мама, Михаил неизменно отвечал, что такой красивой и ни на кого не похожей женщины не встречал. Он никогда не говорил, отчего её не стало, а Груня не спрашивала. До момента, когда ей исполнилось десять.

В тот год в родительский день она, желая ускользнуть от бабки и тёток, напросилась с отцом прибраться на могилке деда и его родителей. Походив между крестами, Груня вернулась к укреплявшему оградку отцу:

— А где лежит мама?

Михаил замер. По побледневшему лицу побежали красные пятна. Груня никогда ещё не видела его таким растерянным. Гонимая стыдом, она убежала вглубь кладбища, не дожидаясь ответа.

Вечером Груня рассказала об этом Никите. Тот, подумав, подобрал слова:

— А ты не думала, что твоя мама похоронена не на кладбище?

Груня ахнула: от бабки Дуси, к которой ходили слушать сказки все девчонки, она знала, кого́ не хоронят на освящённой земле. Правда оказалась горькой – неудивительно, что отец об этом не говорит.

2.

Май выдался на редкость жарким. Вместе с остальной деревенской молодёжью, не дотерпевшей до Николы Вешнего, Груня с Никитой проводили свободное время на реке. Купание чередовалось отдыхом в тени растущих у воды ив или – ближе к вечеру – отдыхом на разогретой за день земле.