Книга Шёпот берёз, страница 50 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

— Вот почему?! – Мария едва не вскочила с места. – Почему у таких дети рождаются, как горох из стручка, только ловить успевай, а у меня?..

— Сядь. – Медвежий царь бережно, но настойчиво вернул её назад. – Не тебе судить, Маруся, кому рождаться, а кому нет. Настя родилась, чтобы Мишку встретить. Для счастья, стало быть. Так боги распорядились.

— А я тогда для чего? Бабкины травки с места на место перекладывать? Других лечить? Чтобы потом про меня и не вспомнил никто, кроме пары пациенток? Или многого прошу? – Она всхлипнула. – Я же просто хотела, чтобы не одна… чтобы кто-то свой был, родной. А теперь новое зелье не успею собрать. Мне уже за сорок будет, я и сейчас-то выносить не могу, а уж потом…

Нет, всё-таки не сдержалась, заплакала тихонько.

А царь Потап, самое грозное существо во всех окрестных лесах, вдруг аккуратно и бережно сдвинул ладонь ей на макушку и начал поглаживать.

— Не реви, Марусенька. Наш род никогда твою жертву не забудет. В пятницу машину за тобой пришлю, к нам в чащу поедешь. В понедельник назад отвезём.

— Зачем в чащу? – напряглась Мария.

— Ну, берёзовой водой не поделюсь, косолапым она без надобности. Вот только в наших зачарованных краях тоже волшебства всякого вдоволь водится, – туманно ответил старый Потап – и вдруг улыбнулся.

Марья аж плакать перестала.

— Золотые озёра, дающие телесную могуту даже самым больным и немощным жителям Той Стороны?! – ахнула она. – Но ведь вы же не пускаете туда чужаков с начала времён! А людей тем более!

— Не пускаем, – согласился медвежий царь. – Но ты-то не человек, а ведьма. И нам не чужая. Настеньку с нерождённым дитём спасла, да и Мишку, дурака влюблённого. С него станется и в петлю полезть, если с женой что-то случится, сама ж знаешь, какие они в этом возрасте. Значит, тоже будешь нашенская теперь… Эй, чего опять ревёшь? Бросай это мокрое дело. Нам теперь в мире и согласии долго жить. Отдохнёшь в чаще пару деньков, отоспишься, хозяйка моя чаем тебя напоит, который любую тревогу снимет. А потом ещё приедешь… Ну всё-всё, девонька, не плачь. И ничего больше не бойся. Мы своих в обиду не даём и в беде не бросаем. Слово моё крепкое, царское.

Они ведь, заморские бабы, знамо какие – тощие да больные, к нашей тутошней слякоти не приспособлены. Оченно уж студёно им, дунь-плюнь – сразу загнётся!

Мужики дружно загоготали. Самый болтливый – борода веником – схватил кружку и в несколько глотков опустошил. Крякнул, смачно рыгнул, отёр усы и продолжил:

— Не чета они нашим красавицам, как есть не чета! Наши-то все как одна царевны! Вот-кось, гляди… Маня! Марусь! Подь сюда!

Они загомонили, застучали кружками, замахали наперебой статной, при теле, подавальщице.

К вечеру трактир в Мокрицах был, как всегда, переполнен. Собранный по большаку проезжий люд торопился нанять на ночь комнату, койку или на худой конец лавку в углу, коли уже всё окажется занято. Николаю Степановичу Вязину, отставному чиновнику девятого класса, ещё с утра повезло разжиться небольшой комнатушкой. Окна выходили во двор, и о жестяные откосы непрестанно колотил дождь.

В отличие от других гостей, он планировал выехать к ночи, с тем чтобы по пустому тракту быстрее добраться до места. Теперь же он сидел с краю длинного струганого стола и неспеша возил ложкой в миске со щами. Непогода заставила его задержаться – хотя промокнуть он не боялся, но лошадь жалел, потому сидел в ожидании, пока ливень утихнет. Впрочем, «климатическая неприятность», как называл такую погоду Николай Степанович, обернулась к лучшему, потому как рядом собралась развесёлая компания, и разговор там неожиданно повернул на очень интересную для него тему.