Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 101 – Лира Велена

— Не бойся, Василина. Я рядом.

Единственное, что он сказал перед заплывом.

Под водой у нас вышел безмолвный договор.

Он показывал на кораллы — красные, как раны; на рыбок-клоунов, мелькающих в актиниях; на черепаху, которая проплыла настолько близко, что я коснулась её шершавого панциря. Аким не отпускал мою руку — ни когда мы погружались в холодную глубину, ни когда видимость падала до трёх метров и мир сжимался до круга мутного света. Его пальцы были единственным якорем в этом таинственном мире.

Далее совместными усилиями мы импровизировали рыбалку на корме яхты. Под крики чаек мы насаживали наживку, забрасывали удочки, а когда леска путалась, помогали друг другу.

Так естественно и безопасно мы ещё не взаимодействовали.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я, глядя на ровную и лазурную гладь воды.

— О чём? — Его голос прозвучал лениво, но я заметила, как напряглись мышцы на предплечье и как синий взгляд на секунду упал на мои губы.

— Ты никогда не рассказываешь о себе. И я ничего не знаю о тебе.

Он помолчал. Взял из ведёрка креветку — серебристую, извивающуюся — и насадил на крючок плавным, почти хирургическим движением. Кровь брызнула на его пальцы, и он облизал их медленно, не торопясь, — провёл языком от основания до кончика, не отрывая от меня глаз. У меня пересохло во рту.

— Хочешь историю? — спросил тихо, с такой интонацией, будто доставал из сундука что-то запретное.

Я кивнула, боясь спугнуть.

— Мне было восемь. Отец взял меня в открытое море — на ловлю тунца. Не на такой игрушке, как эта, — он кивнул на палубу под нами, — а на ржавой посудине, где двигатель кашлял, как чахоточный. Мы отошли от берега на тридцать миль, когда небо начало чернеть. Шторм налетел за пятнадцать минут. Ветер выл, волны вставали стеной — чёрные, с белыми гребнями, похожие на пасть. Отец орал, чтобы я держался за мачту, но я не слышал — только шум крови в ушах и треск рвущегося тента. Лодку швыряло, как щепку. Я вцепился в линь, и он врезался в ладони — до кости, до мяса. До сих пор шрамы. — Он разжал ладонь, и я увидела тонкие белые полосы поперёк линии жизни. — Потрогай.

Я провела пальцем по шраму.

— А потом? — выдохнула я, забыв про удочку.

— Потом волна накрыла нас. Я держал воздух в лёгких сколько мог, но вода оказалась ледяной — она выжигала их изнутри. Когда я вынырнул, лодка находилась в двадцати метрах, перевёрнутая вверх днищем. Отца не было. — Его голос не дрогнул, но кадык дёрнулся, будто он проглатывал что-то острое. Другой рукой он вдруг взял меня за талию — просто положил ладонь на изгиб, туда, где шорты встречаются с голой кожей. Я втянула воздух.

— Он… — начала я, но он перебил:

— Я плыл. Просто плыл к лодке, хотя ноги сводили судороги, а вода тянула вниз, словно к щиколоткам привязали мешок с камнями. Цеплялся за каждую волну, за каждый вздох. И когда я уже почти добрался, кто-то схватил меня за ногу.

Я замерла. По коже побежали мурашки — не от ветра, от его шёпота, от того, как его пальцы на моей талии чуть сжались, вдавливаясь в кожу.

— Что? — прошептала я.

— Рука. Холодная, с длинными пальцами, сжимающая мою щиколотку. Я ударил другой ногой — наотмашь, из последних сил — и услышал глухой звук, будто по мясу. Хватка ослабла. Я рванул к лодке, вскарабкался на киль и лежал там, выплёвывая солёную горечь, пока не пришёл катер береговой охраны.