Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 18 – Лира Велена

Я не была уверена на все сто. Но по тому, как дрогнула его нижняя челюсть, а пальцы сжали край стола, поняла — стрела не просто нашла щель, а вошла глубоко. Он отвел глаза к мерцающему экрану, уже не пытаясь парировать. Его молчание оказалось красноречивее любого ответа.

Прежде чем кто-то успел перевести дух, я перевела взгляд на Ланского, чей нервный тик теперь отбивал настоящую барабанную дробь.

— Андрей Петрович. Ваш отдел перспективных разработок поглотил пять стартапов за последний год. Сколько живых идей из них работают в ваших продуктах, а не лежат на патентном кладбище, купленные лишь для блокировки конкурентов?

Ланской замер, его солярный загар теперь выглядел восковым.

— Интеграция — процесс тонкий, требует времени…

— Время, которое уже конвертировано в два года нулевых показателей по проекту «Кристалл» при бюджете, испарившемся как легкое облачко, — безжалостно добила я. — Это стратегия «замораживания» инноваций? Или финансовая несостоятельность, замаскированная под RD? Мне, как будущему руководителю, нужны четкие ответы. И бизнес-план, а не поэма о «тонких процессах».

И вновь воцарилась звенящая тишина, я слышала, как донесся собственный бешеный пульс в висках, и сердце работало отбойником.

В эту гнетущую паузу я непроизвольно бросила взгляд в дальний конец стола, где у стены, почти в тени, сидел Эдуард Викторович. Он не смотрел на меня.

Его взгляд по-прежнему был опущен на планшет, пальцы продолжали делать пометки. Но сама эта картина — его полная поглощенность своей задачей, его невозмутимость посреди всеобщего напряженного молчания — стала для меня якорем.

Знание, что в этой комнате есть человек, который здесь только потому, что я его привела, и который работает для меня, давало мне непоколебимую уверенность, пока моя ладонь впивалась в мягкую кожу кресла Акима.

Я стояла не одна. Пусть он сидел в двадцати шагах, но он был моей позицией.

Я не чувствовала себя здесь хозяйкой. Скорее вирусом, сейсмическим толчком, нарушившим предсказуемый ход их правления.

Вернул меня из мыслей бархатистый голос слева от Кротова, владельцем которого являлся Георгий Полозов, один из «старых русанцев», теперь отвечавший за сырьевые концессии в структуре «Сатаров-Консолидейт» — человек с лицом добродушного бухгалтера и душой ледяного карьериста.

— Нельзя не отметить, Василина Багировна, — сказал он, сложив короткие пальцы на столе, — вашу… скажем так, наследованную решительность. Багир Багратович тоже не терпел неясностей в отчетах. Жаль, что его здоровье не позволило довести до конца многие начинания. Однако…

Укол был тоньше иглы и приправлен ложным сочувствием. Он проверял мои нервы, выдержку, упомянув о самом больном.

— Вы абсолютно правы, Георгий Семёнович, — не дала договорить, едва сдерживая обжигающий гнев от воспоминания об отце и от демонстрации неприятия моей персоны. — Отец не терпел неясностей. Особенно в тех контрактах, где бонусы менеджмента росли обратно пропорционально объёмам добычи на участках, которые он лично вам когда-то доверил. Он считал подобные «неясности» признаком либо глупости, либо нечистоплотности. А вы, как я помню из его разговоров и записей, всегда славились острым умом. Значит, будем разбираться в причинах вместе. Детально. Со всеми вытекающими для виновных.