Книга Я тебя разлюбил, страница 3 – Тори Грам

Она развернулась и вышла из кухни. Прошла по коридору. Открыла дверь в спальню — их общую, с бежевыми шторами, которые они выбирали вместе, и фотографией со свадьбы на комоде. Закрыла дверь изнутри на защёлку. Села на край кровати, положила ладони на колени и уставилась в одну точку.

Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота. Звенящая, как натянутая струна. Она слышала, как Артём ходит по квартире, в гостиной скрипнула дверца шкафа, потом в прихожей упала вешалка, что-то стукнуло. Он действительно собирал вещи. Прямо сейчас. В ту самую минуту, когда она сидела на их кровати и считала про себя до десяти, потом до ста, потом до бесконечности, пытаясь не сорваться вниз с обрыва.

Через полчаса звуки стихли. Потом раздался тихий стук в дверь спальни.

— Яна. Я соберу остальное позже, на неделе. Сейчас возьму самое необходимое.

Она не ответила. Не потому что не хотела, а потому что где-то между мозгом и губами оборвался провод. Она слышала свой внутренний голос, он кричал, рвался наружу, бился о рёбра, но снаружи была только тишина. Губы слиплись. Горло сжалось до размеров игольного ушка.

Внутри всё заледенело. Буквально. Ей казалось, что даже кровь в жилах замедлилась, стала густой, как патока, и больше не греет. Пальцы онемели. Щёки онемели. Даже язык стал чужим, деревянным. Она попробовала сглотнуть и не смогла.

За дверью скрипнул пол. Артём ждал.

— Яна, ты слышишь меня?

Она слышала. Каждое слово. Каждый шорох. Слышала, как он переступил с ноги на ногу. Слышала, как у него в кармане звякнули ключи — те самые, которые он никогда не забывал. Но ответить не могла.

Потому что если бы она открыла рот, оттуда вырвалось бы не слово. Вырвался бы крик. Или вой. Или мольба. Унизительная, жалкая, недостойная. А она не хотела, чтобы он запомнил её такой. Умоляющей. Сломанной. Стоящей на коленях перед закрытой дверью собственной спальни.

Поэтому Яна просто сидела на краю кровати, смотрела на свадебную фотографию на комоде и молчала. Не отрываясь смотрела на ту девушку в белом платье, которая ещё не знала, что чувства могут угасать. Там ей двадцать два, ему двадцать пять, оба счастливы, пьяны от любви и шампанского. У неё светлые волосы распущены по плечам, у него руки обвивают её талию. Смотрит он в объектив, а она — на него. Тогда казалось, что так будет всегда.

— Я позвоню вечером, — сказал он уже тише. — Насчёт Вани договоримся.

За дверью стало тихо. Потом шаги. Потом щелчок входного замка. Яна осталась одна. За окном шуршали шины по мокрому асфальту. На кухне капала вода из неплотно закрученного крана. Артём обещал починить его ещё месяц назад, да так и не собрался. Теперь уже не соберётся никогда.

И только тогда, когда она точно знала, что он уже не услышит, Яна открыла рот. Но из него не вырвалось ни звука. Только беззвучный, страшный, выворачивающий наизнанку выдох, как будто из неё вынули душу и оставили только оболочку.

Только тогда Яна позволила себе заплакать.

Это были беззвучные, страшные слёзы, не те, что облегчают, а те, что выжигают изнутри. Она плакала, зажимая рот ладонью. Плакала и думала о том, что он сказал:

«Не женщина. Друг. Мать».

Как будто она перестала существовать как что-то отдельное от этих ролей. Как будто её тело, её смех, её светлые волосы, в которые он когда-то зарывался лицом и шептал, что они пахнут летом — всё это стало невидимым. Пустым местом.