Книга Тени княжеской усадьбы, страница 67 – Елена Михалёва

Мужчина исчез, пока она читала письмо. Растворился в лабиринте служебных ходов, будто и не было его.

Осознание того, сколько времени она провела вне бального зала, обрушилось на Воронцову со свинцовой тяжестью. Марья Андреевна наверняка хватилась её, а Герман Борисович начал беспокоиться. Каждая секунда здесь грозила скандалом.

Уже на бегу Варя сунула драгоценный обрывок письма за корсаж. Холодная бумага неприятно щекотала кожу, но была надёжно спрятана. Она бросила последний взгляд на пустую кухню, на вешалку с синим пальто и побежала к служебной лестнице на второй этаж.

Воронцова почти взлетела по ступеням. Цель её была проста: как можно скорее попасть в их с Эмилией комнату, привести себя в порядок и спуститься в зал. Даже если её обнаружат в спальне одну, это будет легче объяснить, чем долгое шатание по чужому дому.

Однако Варю ожидал новый сюрприз.

Не успела она проделать и половину пути по коридору второго этажа, как увидела выходящую из их гостевой комнаты Ирецкую.

Всё замерло. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.

Взгляд классной дамы мгновенно остановился на ней, наливаясь ледяным возмущением. Он скользнул по Вариному лицу, по её платью, задержался на чуть взъерошенных волосах и на едва заметных серых пятнышках пыли на подоле сиреневого муара.

— Варвара Николаевна, – тихое обращение ударило хлёстко и точно в цель. Ирецкая не повышала голос – это было бы вульгарно. Она умела вкладывать в каждую букву всю мощь своего негодования. – Потрудитесь объясниться, пожалуйста. Весь дом в смятении, гости в панике, ваши подруги в трепете, а вы… где вы изволили пропадать? И в каком, позвольте полюбопытствовать, виде?

Её глаза сузились, выискивая малейшую ложь.

Варя почувствовала, как холодок от письма за корсажем смешивается с новым, липким страхом. Внезапно она очутилась на страшном суде, и судья был воистину беспощаден. Теперь всё зависело от её способности сыграть свою роль лучше, чем «лакей» у печки.

Она опустила глаза, сделав виноватое лицо.

— Pardon, c'est tellement stupide de ma part^[30], – начала она, запинаясь от смущения. – Во время всей этой суматохи я, кажется, испачкала перчатки. Совсем неловко вышло. Я хотела незаметно сбегать за запасными, но в прихожей ни одной горничной. Куда же все подевались? Я попыталась отыскать прачечную или кладовую сама и… – Она дёрнула плечами, изображая полное отчаяние: – Я совершенно заблудилась. Кажется, даже в какой-то угольный чулан заглянула, а прачечную так и не нашла. У Михаила Александровича не дом, а настоящий лабиринт.

Она умолкла и демонстративно показала Ирецкой раскрытые ладони: перчатки были лишь самую малость пыльными после всех её злоключений. Однако Воронцова упрямо продолжала изображать неловкое смущение.

— Сильно заметно, что они грязные, Марья Андреевна? – виноватым голосом спросила Воронцова.

Ирецкая молчала несколько секунд. Её взгляд приобрёл устало-презрительное выражение. Именно эту реакцию и рассчитывала вызвать Варя. Не подозрение, а раздражение на непрактичность, ветреность и глупую боязнь показаться неидеальной.

— Варвара Николаевна, – произнесла она наконец, менторски чеканя слова. – Вы – воспитанница Смольного института. Вас должны отличать не только изящные манеры, но и здравый смысл. Вместо того чтобы терять голову из-за перчаток и блуждать по чужим пыльным подсобкам, вы должны были остаться с подругами. Или, что разумнее всего, обратиться ко мне. Ваша задача в такой момент – демонстрировать стойкость, воспитание и выдержку, а не добавлять к общему хаосу собственную суету. Вам надлежит немедленно привести себя в порядок, – отрезала Ирецкая. – Ступайте в комнату, умойтесь, причешитесь. Даю вам пять минут. А затем вы спуститесь в зал и будете вести себя так, как подобает смолянке. Без лишних движений и самовольных отлучек.