Онлайн книга «Вдыхая тень зверя»
|
Всю дорогу до Лубянки Дмитрий Николаевич пытался унять жгучую и досадливую злость. Оно и до революции Руднев не больно-то жаловал политическую полицию, брезгливо сторонясь ее сомнительных методов. Нынешние же стражи государственной безопасности своих старорежимных предшественников переплюнули. Провокации, доносительство, пытки — все то, что беззастенчиво использовали подчиненные Глобычева, Мартынова, Джунковского и Татищева[43], нынешние спецслужбы дополнили неограниченными правами в вопросах вынесения и исполнения приговоров, причем без всякой оглядки на закон, гуманность и здравый смысл. Впрочем, какие уж тут могут быть законы и гуманность, когда до победы мирового пролетариата рукой подать! Убедившийся на собственной шкуре в радикальности и жестокости подхода чекистов к делу, Дмитрий Николаевич не видел для себя возможности отказаться от приглашения комиссара Горбылева, не на шутку опасаясь, что за свою строптивость пострадает сам и подведет под секиру пролетарского гнева своих близких. Действовать же под принуждением для Дмитрия Николаевича было невыносимо, поскольку бывший граф, лишенный имени, дома и состояния, так и не научился смирению и покорности. Более всего Руднева бесило предположение, возникшее после разговора с Клавдией. Если девушка ничего не напутала, а революционный матрос сказал правду, выходило так, что бдительный красноармеец Егор Афанасьев подписал донос на Дмитрия Николаевича, когда тот уже несколько дней мыкался в карцере, да и автором поклепа, скорее всего, был вовсе не безграмотный боец. Если так, выходит, дело против Руднева, скорее всего, сфабриковали сами же чекисты и, вполне вероятно, лишь для того, чтобы намаявшийся и напуганный до икоты бывший аристократ и в мыслях не смел манкировать добровольным посещением Лубянки. Конечно, можно было послушать Белецкого и вместо того, чтобы идти в ЧК, уже подъезжать к Харькову, но Дмитрия Николаевича тревожила судьба Терентьева, о котором он так до сих пор ничего и не знал, но которого недобрым словом поминал таинственный предводитель интеллигентных костоломов, а также судьба Савушкина, которому, благодаря заступничеству Трепалова, сошла с рук дружба со сбежавшим бывшим помощником начальника Московской сыскной полиции, но точно бы уже не простилось якшанье с еще двумя недобитками, рванувшими вслед за коллежским советником на белогвардейский юг. Подогреваемый всеми этими мыслями, Дмитрий Николаевич входил в здание на Лубянке, играя желваками и думая лишь о том, как бы избежать любых дел с чекистами. Встретили его с неожиданной вежливостью, сдержанной, но безукоризненной. Дежурный проверил у Руднева документы и, называя по имени и отчеству, проводил в кабинет, на двери которого красовалась табличка: «Нач. особ. секр. отд. тов. Горбылев А. Ф.» Александр Федорович Горбылев оказался подтянутым человеком с волевым, но озабоченным и усталым лицом, и, хотя был он одет в комиссарскую кожанку, имел старорежимную офицерскую осанку и выправку. Вместе с начальником особо секретного отдела в кабинете находились еще четверо, двоих из которых Дмитрий Николаевич знал: первым был начальник Московского уголовного розыска Александр Максимович Трепалов, а вторым — бритоголовый усач во френче, допрашивавший Руднева в помпезном кабинете адвоката Косторецкого. Кроме этих двоих компанию начальнику особо секретного отдела составлял одетый в старорежимную тройку низкорослый толстяк лет шестидесяти с испуганным красным потным лицом, которое он беспрестанно вытирал комканым сероватым платком, и странный тип неопределенного возраста, лицом и прической напоминающий испанских грандов с полотен Бартоломе Гонсалес-и-Серрано[44]. Одет идальго был с каким-то неуместным театральным шиком: в темно-бордовый визитный костюм с искрой, на лацкане которого был приколот грифон из блестящего золотистого металла. Геральдическая зверюга держала в лапах не то связку змей, не то пучок молний. На безымянном пальце правой руки неизвестного сверкал перстень с бриллиантом такой величины, что он просто не мог не быть фальшивкой. |