Книга Первый пар Нового года, страница 28 – Любовь Перуница

— Сегодня я помешал твоему милому общению с начальником маркетинга, — начинаю я, и голос звучит тише, злее, чем я планировал. — Что он тебе там нашёптывал?

Она вздрагивает, поворачивает голову на звук моего голоса, но смотрит куда-то мимо.

— Ничего важного. Глупости.

— У него были сальные глупости на уме. И за руку тянул. Я видел. А ты так и замерла. У тебя какие-то проблемы? Таких сразу надо отшивать.

— А что вы так взбеленились, Марк Игоревич? — говорит она, и в её тоне появляется сталь, которую я раньше слышал только при защите отчётов. Такая же была в её голосе, когда она отшила Серёгу: «Теперь отвали». Руки упёрла в бока и воинственно вскинула подбородок. — Я справилась, и без вашей помощи, заметьте. И вообще! Это моё дело.

— Ты помнишь главное правило? Никаких интрижек на работе я не потерплю, будь ты хоть трижды отличным специалистом. — Напоминаю я. — Справилась она… А если б не справилась?

Вопрос идиотский, даже нериторический. Провокационный. Но мне нужно знать. Сцена у бассейна задела за какой-то древний, животный рефлекс. Как будто этот прыщавый уёбок протянул лапу к моей женщине. В голове пронеслось: МОЁ. Тихо, на уровне инстинкта, который старше всяких корпоративных правил. Хочется её пометить, чтобы все эти Сергеи и прочий офисный планктон обходили за версту. Защитить. Запереть. Спрятать.

Но сейчас, глядя на неё — такую молодую, чистую, слепую в этом тумане и оттого невероятно уязвимую — это зверское «моё» куда-то уползает. На его место лезет другая херня. Какая-то… нежность. Пиздец. Я, Марк Зверев и нежный. Хочется не прилюдно обладать, а вот так, в тишине, обложить её этой самой нежностью как крепостной стеной. Чтобы ни один мудак не смел. Чтобы только я… Только я что? Что я могу ей дать, кроме нервного срыва и увольнения?

— Расскажи про свою семью, — перевожу тему. Голос грубый, не для душевных бесед. Но мне, чёрт возьми, нужно отвлечься. Жизненно необходимо узнать её. Не просто резюме и анкету. Её. Целиком — Кто твои родители?

Она смотрит в мою сторону, широко раскрыв глаза, пытаясь поймать мои черты в тумане.

— Отец — хирург. — тихо говорит она.

— Хирург. А мать? — повторяю я, но тут же затыкаюсь, видя, как она замирает — Понятно. Не рассказывай.

Тишина снова повисает между нами. Она молчит. Стоит у стены, и я вижу, как по её ключице стекает капелька пота прямо в ложбинку между грудей. Прослеживаю её путь взглядом. Полотенце вот-вот упадёт. Вот и как прикажете не думать о сексе?

Она что-то хочет сказать, делает шаг в сторону, к скамье, но не видит края настила. Нога скользит в шлепке, и Анна, размахивая руками, летит прямо на открытую, раскалённую дверцу печи.

— Аня, твою мать!

Мышцы срабатывают быстрее мозга. Рывком срываюсь с полки, хватаю её за предплечье, резко и сильно тяну на себя. Она вскрикивает от неожиданности и страха, её тело с силой врезается в меня. Мы спотыкаемся, и я падаю с размаха на горячую лавочку, принимая её вес на себя. Ассистентка сидит сверху на моих коленях, её грудь прижата к моей груди, бёдра к моим бёдрам, испуганное лицо в сантиметре от моего.

Дышим как загнанные звери. Полотенце Анны, державшееся на честном слове, окончательно слетело где-то в падении. Я чувствую каждую выпуклость и впадину её тела сквозь тонкую ткань своего полотенца. Сердце неистово колотится где-то между моих рёбер.