Книга Чудно узорочье твое, страница 54 – Татьяна Луковская

— Михаил.

— Наташа, — начали протягивать ей руки соседи.

— Лида, — бормотала она в ответ.

А потом новой соседке приволокли кусок хлеба, два соленых огурца, пирожок и стакан чая.

— Кухня у нас на первом, по запаху найдешь, — затараторила Люся. — Колина посуда в сундуке, мы тут после обыска чуть прибрались. Помывочная — крайняя дверь справа. Уборная во дворе. У Наташи патефон, как поешь, приходи слушать.

— Спасибо, я пока устраиваться буду, — отказалась Лида.

— Бывай, не будем мешать.

Дверь тактично затворилась, и Лида осталась одна. Она зажгла лампу, прошлась по комнате, осторожно присела на кровать, встала, подошла к сундуку. На дне нашлись не только кастрюля, жестяная кружка, ложка, нож и знакомая по экспедиции миска, но и набор чистого постельного белья — две льняные простыни и наволочка. Взять их Лида не решилась. Расстелила юбку баб Даши. Накрыться можно и пальто, сумку под голову. Пока и так сойдет.

Пододвинув табуретку к окну, Лида уселась ужинать и смотреть на сверкающую снегом улицу. В дверь робко постучали.

— Во-войдите, — поперхнулась пирожком Лида.

— Это подушка и одеяло, — протянула ей вещи круглощекая Наташа.

— Буду спать как королева, — улыбнулась Лида.

— Мы верим, что во всем разберутся, — подбодрила Наташа, — ну, или ссылкой обойдется. Это ведь не так страшно, больше пяти не дадут.

И благодетельница скрылась за дверью.

На следующий день приехал Митя. Выгружая из чемодана Лидину одежду, учебники и конспекты, он со знакомой интонацией тети Вари принялся старательно отчитывать непутевую сестрицу:

— Ты когда-нибудь не только о себе думать будешь? Нельзя же быть такой черствой. Мы с ног сбились тебя разыскивая, уже и не знали, что думать. Мать рыдает, а ей и горя нет. Я пол-Москвы как гончая оббегал, старух Бекетовых напугал. Они про тебя и слыхом не слыхивали. Хорошо в университете хоть подтвердили, что ты на лекциях была, значит живая.

— У меня не было возможности вас предупредить, — буркнула Лида.

— Здесь еще еда какая-то, — уложил Митя на стол сверток, — чемодан назад заберу, это Лёлиных родителей.

— Да мне он и не нужен.

— Что тебе ничего не нужно, мы уже поняли, — Митя устало плюхнулся на кровать, пружины жалобно скрипнули. — Поживешь здесь, пока отец перебесится, потом вернешься.

— Я не вернусь, — сухо отозвалась Лида, отворачиваясь.

— Давай уже взрослеть. Жизнь, она сложнее, чем тебе кажется. Это вот в книжках, — указал Митя на этажерку, — либо белое, либо черное. Идеальных людей нет, и из Колмакова святого не нужно в фантазиях лепить. Он в своей фанатичной упертости многих под удар подставил. Теперь он мученик, а мы, выходит, подлецы. Я подлец, потому что не стал ничего подписывать, а подумал, что будет с родителями, с тобой, с Лелей?

— Митя, я тебя не осудила даже за… неважно, за что. Что ты от меня хочешь услышать?

— Я хочу, чтобы ты не лезла на рожон и думала о матери. Мы не чужие люди, даже если тебя сейчас кажется, что это не так.

— Я не буду больше никуда лезть, все бесполезно, — села Лида рядом с братом.

— Вот и умница, — потрепал он ее по макушке. — Далеко теперь до учебы добираться.

— Ничего, я приспособлюсь.

— Ну, пробуй самостоятельную жизнь, пора уже.

Митя ушел. Лида принялась разбирать вещи: летние туфли, суконное платье, старые пережившие тяготы экспедиции ботинки, шерстяные носки. Последние оказались особенно к месту — румынки были из двойной кожи, прочно прошитые, как сказала тетя Варя — им сносу не будет, но покупались они на размер больше, с расчетом на теплый носок. Благодаря тугой шнуровке ботинки на ноге не болтались, но все же мягкая козья шерсть не помешает.