Книга Чудно узорочье твое, страница 96 – Татьяна Луковская

— Проведать пришел? — похлопал Вольга воспитанника по спине. — Добро. Соскучился.

Они пошли вдоль монастырского двора.

— Сейчас приберусь, и трапезничать с братией пойдем.

Вот Вольгу Данила понимал, стоило только рукам с тонкими пальцами сделать пару движений, и уж все понятно.

В облике названного отца Данила не мог не заметить перемены, исчезли — присущая Вольге суетливость, извечное напряжение от свалившейся в младые годы ответственности, разгладилась складка промеж бровей, придававшая хмурость взгляду, черты лица стали мягче, в движениях появилась степенность, а походка стала тверже.

Просторная клеть была устлана стружкой, вдоль стен были расставлены доски, на лавке лежал плотницкий инструмент и резцы.

— Камня тут не много. Вот, резчиком стал, не все пока постиг, у тебя бы скорее получилось, — Вольга показал вышедшие из-под резца завитки.

Если и были раньше сомнения, а правильно ли сделал отец, что ушел от мира после смерти Вежки, то теперь, искоса наблюдая, Данила решил, что в отличие от его собственной мятущейся души, Вольга нашел опору и теперь от нее толкался в делах и помыслах.

Что Вежке долго по этому свету не хаживать, было ясно еще до свадьбы, были бы живы родители, так непременно запретили бы глупому сыну свататься. Какая работница из хворой, да и как деток рожать станет? Но Вольга сам себе был хозяином, пошел, да и посватался. Данил помнил то ощущение тревоги от появления новой хозяйки в доме, страшило, что будет ему с того хуже. Но Вежка оказалась тихой и доброй, не такой хозяйственной и хлопотливой, как Зорька, да такую вторую озорную Зоряну разве же сыщешь. С молодой женой Вольга подолгу сидел зимними вечерами у печки, они держались за руки и говорили — говорили, Данила не успевал считывать по губам о чем, он только видел, что Вольге с ней хорошо. А потом… Что потом было, лучше и не вспоминать. Артельные обещали Данилу не бросать и обещание выполнили, а Вольга ушел. Теперь время было уходить Даниле.

— Как Осьма? Фома жив ли? — спросил отец.

Данила махнул головой, показал рукой, мол, дай напишу. Вольга начал догадываться, что к чему. Долго смотрел на сына, потом полез куда-то за печь, достал много берестяных лоскутов, протянул один.

Они уселись за длинный узкий стол. Данила принялся концом ножа царапать: «Я ухожу, как говорено. Георгий стоит дивно». Вольга покрутил бересту, взял у Данилы нож и тоже принялся царапать:

«С кем оставил стариков?»

«С сестриничей твоей Зоряной».

Вольга удивленно вскинул брови.

«Ее летом привезли, отец ее помер, — добавил Данила. — Пошла за детского княжьего, старики при ней».

Вольга снова не спешил выводить письмена, смотрел на бересту, словно пытаясь разглядеть еще что-то, наконец, вывел: «В булгарах беда, ведаешь ли?» Данила кивнул.

«Я тебя никогда ни о чем не просил. Теперь хочу просить», — Вольга показал написанное Даниле, тот напрягся — чего станет попросить отец.

«Я не останусь», — помычал он, замотав головой.

«Уйдешь, как обещался, но следующей зимой. Тут поживешь трудником, а потом ступай».

Данила недовольно фыркнул, показывая характер. «Сейчас пойду. Решил все».

— Останешься тут. Я так велю! — топнул ногой и Вольга, никогда так раньше не делал, всегда сдержан был, и на тебе. Данила растерялся.