Книга Чудно узорочье твое, страница 97 – Татьяна Луковская

«Как поганые уйдут, иди в Булгар, мертвых хоронить, отстраивать, а сейчас только пропадешь», — вывел Вольга.

— Одно лето, не так уж и много. Здесь тоже работы хватает. Мы к Васильевскому ходим, помогаем.

«Мне надобно идти», — продолжал напирать Данила.

— Да ты никак бежишь? Чего натворил? — недобро покосился Вольга.

И что тут ответить? Данила опустил руки.

— Останешься?

Воля отца, куда ж деваться. Но так близко от прошлого, добежать можно. «Вытерплю». И Данила остался.

— Ешь, ешь, мое дитятко, совсем у чужих людей отощала, — Осьма подложила Зорьке еще ложечку рассыпчатой каши.

— Да где ж отощала? Нешто не видишь, какие щеки наела? — усмехнулась Зорька, слегка похлопав себя по щеке. — Не клади больше, уж не лезет.

— А пирожочек? Гляди, какой румяненький, — соблазнительно пропела Осьма, пододвигая ароматную сдобу. — Тесто сегодня хорошо поднялось. Вот на прошлой седмице не шло и все тут, уж словно насмехалось.

— Да ладно, пироги у тебя всегда хороши, но правда, уж мочи нет есть, — Зорька легонько отодвинула пирожок.

— Так с собой возьмешь. Я заверну, нам-то с дедом куда столько.

Осьма вскочила с лавки и стала заворачивать пироги в рушник. Зорька, подперев рукой подбородок, смотрела на угол, где когда-то на полках лежали — камнерезные инструменты, груды малых камней, лоскуты бересты. Теперь полки были пугающе пустыми — самое нужное хозяин забрал с собой, остальное Осьма снесла местным мастеровым, камни куда-то прибрала, берестой растапливала печь.

— Не обижают там тебя? — тихо спросила Осьма, снова подсаживаясь к хозяйке.

— Нет, — пожала плечами Зорька.

— А свекровь как, не попрекает?

— Нет.

— Нет да нет, и не добьешься от тебя ничего. Раньше-то какая бойкая, говорливая была, все рассказывала да рассказывала.

— Да нечего особо рассказывать, — как можно беспечней проговорила Зорька. — Корова теленочком разродилась, теперь свое молоко будет, сена надобно больше, на двоих-то. А сенокосы все поделены, вот голову ломаю, где бы лужок найти, чтоб без хозяина. А Петрила, лоб здоровый, а косить не умеет, я у него косу вырвала да показываю как надобно, а он очами — хлоп да хлоп. А матушка разрешила еще козочек прикупить…

— Козочки — это хорошо, — прервала Осьма, — а муженек-то твой на прошлой седмице еле полз домой, так-то упился, срам один. У торга в сугроб бухнулся, мужички его поднимали, а он опять туда же, тьфу, — Осьма сплюнула и сокрушенно покачала головой. — Нашла себе радость.

— Это он с горя, — мягко проговорила Зорька.

— Какое у этого непутевого горе может быть? — повысила голос Осьма, выговаривая так, словно Кирша стоял перед ней. — Жену ему такую ласточку отдали, хлопотунью нашу, а у него горе, в хмелю что поросенок купается, весь Юрьев потешает.

— Князь его к Коломне не взял. Ногу пока левую волочет, никак не оправится, вот ему и сказали — тут оставайся. А что нога, на коне ведь все равно, что ты хромый, что нет, мечом же махать можно? Вот мой и обиделся. «Нет», — княжье слово, и слушать не захотели. Домой явился, надутый что сыч. Тут матушка под руку и скажи — так и хорошо, целее будешь. Ох, как он тут разбушевался, горшки переколотил, с матушкой крепко повздорил, а потом прочь убежал. Уж и где его поили — не ведаю.

— Говорю ж, дурной. Горшки-то ему чем не угодили?