Книга Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров, страница 38 – Айрин Валери

— Дак, а кто их поймёт, Вадимка, — тихо ответила Авдотья. — Я и сама того не ведаю. Может, не тем мясом задобрили, а может, не в тот час…

В этот момент из‑за деревьев показался он — высокий, статный мужчина. Он вышел с той неспешной уверенностью, что бывает лишь у тех, кто привык повелевать. Его фигура казалась частью леса — такой же мощной и древней.

Одет он был на старый манер, как носили в стародавние времена:

Длинный шерстяной кафтан до колен, расшитый по вороту и рукавам обережными узорами — красными нитями по тёмно‑синему фону. По краям подола шла тесьма с орнаментом в виде морозных узоров — символизирующими зиму.

Под кафтаном виднелась рубаха изо льна, с высоким воротом и широкими рукавами, собранными у запястий.

Штаны — широкие, заправленные в кожаные сапоги, украшенные тиснением в виде звериных следов.

На плечах — меховая накидка, подбитая волчьим мехом, наброшенная так, что один край свободно свисал, а другой был заколот массивной фибулой — бронзовой застёжкой с изображением волка.

Волосы — длинные, светлые, заплетённые в две косы за ушами, перехваченные кожаными шнурками.

Лицо — суровое, с резкими чертами, обрамлённое небольшой бородой. Глаза — серые, пронзительные, словно зимний рассвет.

В руке он держал посох из дуба, увенчанный резной головой волка.

Волки вокруг замерли, склонив головы в его сторону, будто ожидая приказа. Мужчина медленно обвёл взглядом Вадима, Авдотью и призрачную девушку, затем усмехнулся — чуть заметно, но так, что от этой усмешки кровь стыла в жилах.

— И как же так без моей воли, вы мою женщину убить решили, — произнёс он низким, гулким голосом, от которого зашелестели ветви. — Но раз уж так… посмотрим, достойны ли вы уйти живыми. — Мужчина склонил голову, и волки глухо зарычали.

Вадим напрягся. Холодная догадка обожгла сознание: перед ним стоял не просто могущественный дух — это и был сам Карачун, древний повелитель морозов и вьюг. И до него вдруг отчётливо дошло: призрак девушки, что шёл с ними, вероятно, приглянулся этому существу.

— Постой, дружище, — Вадим сделал осторожный шаг вперёд, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где‑то в горле. — Она сама попросила о помощи. Мы просто хотели ей помочь, ничего более.

Он бросил взгляд на девушку. Та стояла, опустив голову, плечи её дрожали. По полупрозрачной щеке скользила слеза — не земная, а словно сотканная из тумана и лунного света. Она не пыталась оправдываться, лишь тихо плакала, будто уже смирилась со своей участью.

— Да как же ты посмел, смертный! — голос Карачуна прозвучал, как треск льда на реке: низкий, гулкий, пронизывающий до костей.

Волки вокруг оскалили пасти, их глаза вспыхнули янтарным огнём. Один из них сделал шаг вперёд, обнажая клыки.

— Он правду говорит, — вмешалась Авдотья. Её голос дрожал, но в нём звучала несгибаемая воля. — Она сама к нам пришла. Мы не крали её, не принуждали — она сама выбрала нас.

Вадим закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Стоя на границе жизни и смерти, он лихорадочно искал выход. В голове всплыли обрывки воспоминаний: Ырка — духи висельников, неприкаянные, злобные, вечно голодные до чужой энергии. Они чуют страх, они тянутся к нему, как мотыльки к огню.

Он перехватил дыхание, задержал его на миг, а затем начал звать — не вслух, а мысленно, обращаясь в самую глубь кладбища, в те места, где бродят неприкаянные души.