Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 97 – Верона Виера

Будь я на месте Барсука, на эмоциях учудил бы что-то подобное. В любви и на войне – все средства хороши? Усмехаюсь собственному маленькому проигрышу и даже немного радуюсь за Макса. Урвал засранец кусочек счастья, нашёл к Женьке подход, и обнимаются как родные. А теперь Барсук ещё и герой в её глазах, спас от злого дракона. Он рыцарь, а я так… его оруженосец. И мне эта перспектива не нравится.

Не нравится, что меня затягивает в круговорот чувств. Я будто варюсь в котле, который Морошка помешивает и, колдуя, сыплет в него разные специи, а ревность и несвойственную мне нежность кидает горстями и совсем не по рецепту. Я слабею рядом с ней.

Смотришь на Женю и умиляешься, как за еë воинственностью прячется невинность. Там в гаражах она казалась мне испуганным котёнком – так и хотелось пригреть за пазухой. Только котёнок дикий и шипит на меня, а я таю. Так странно, потому что такое со мною впервые. Обычно все девчонки для меня доступны. Просто построй им глазки, невинно улыбнись, будто ты не в курсе своей привлекательности – и всё! А тут… Морошка словно заветная мечта, и если Барсук продолжит в том же духе, то останется моей неосуществимой.

Звоню ей. Женя сразу берёт трубку, но просит немного подождать, потому что нужно выйти из комнаты.

— Алло, – голос у неë тихий, но будто немного простывший, она гундосит.

— Ты как, моя пантера?

Улыбаюсь и жду привычных возражений, но вместо этого она… плачет?

— Жень?

— Макс поехал к нему, к конопатому, – она хлюпает носом.

— С чего ты взяла?

— Я видела его… он был с рюкзаком. Сперва отпирался, а потом признался. Сказал просто руки ему сломает и вернётся, – её всхлипы переходят в тихий рëв. – Он его убьëт, Лëш!

— Да ну! Макс ни за что не сядет за убийство. Сказал просто руки переломает, – значит, просто переломает. Не переживай.

— Да не Макс его, а он Макса! Это глупо умирать в восемнадцать….

Она поскуливает в трубку, а я, ещë чуть-чуть, и завою вместе с ней – настолько пробирает её беспокойство и беззащитность, что готов примчаться немедленно и спрятать Морошку от злого и несправедливого мира.

— Ржавый Макса? Не смеши мои перчатки. Барсук – терминатор на минималках.

Смеюсь в попытках разрядить обстановку, но выходит не очень.

— Жень… По-моему ты сильно преувеличиваешь. Никто никого не убьёт. Барсук вообще бессмертный. Он этот, как его… Макс Мак'Барсук.

— А если у этого Ржавого не только ножи, а? Мы же не знаем.

Еë частые всхлипы разрывают мне сердце, и я уже сам начинаю сомневаться в могуществе Барсука.

— Жень, всë, успокойся. Уверяю, если кому и бояться за свою жизнь, так это Ржавому. Ты видела, как Макс его отретушировал?

— Видела. Он его только разозлил. Все вы бессмертные, пока вам не выстрелили в сердце или в голову. А если их там много будет, а он один? Я даже не знаю, куда он пошëл.

Больше не могу слышать её плач.

— Я знаю, где он. Когда Макс ушëл?

— Полчаса назад. Если знаешь, вызови туда полицию.

Полицию надо было раньше… .

— Вызову. Как твоя щека, сильно болит? – отвлекаю её от дурацких мыслей.

— Нормально, небольшой порез. Маме сказала, что я неуклюжая, упала и поранилась о ветку.

— Не плач, Жень. Я всë решу.

Стараюсь говорить тихо, вкрадчиво, чтобы еë успокоить.

— Сам только не едь. Двойные похороны – это слишком.